Вечная сказка
Шрифт:
– Отпустите её! – бросился Лухан навстречу, но пролетел насквозь. – Отпустите! – развернувшись и ринувшись снова, он раз за разом проходил через отца и меня, ничего не в силах сделать и изменить.
– Лухан, пожалуйста! – тихо начала плакать я. – Ты ничего не сможешь! Попробуй сыграть! Пожалуйста, сыграй нашу музыку! – ощущая неловкость, будто столкнулся с каким-то полтергейстом, отец быстрее потащил меня вон.
– Прекрати разговаривать сама с собой! – гаркнул он, спеша удалиться из особняка. Возлюбленный вмиг подлетел к роялю и сосредоточился над ним, начиная плакать, как и я, от бессилия. Он был мужчиной, он был моим защитником, но не смог даже вступить в борьбу с отцом. Я слышала, как воет его душа, не в силах сосредоточиться разрываемая эмоциями и чувствами. Молча, что-то кричало, какой-то звук исходил от него, умоляя ворвавшегося в нашу обитель мужчину оставить меня ему. Но слышала это глухое рыдание только я. Отец обхватил меня за плечи и стал спускаться со мной по лестнице. Крича и вырываясь, я пыталась вернуться назад.
– Лухан! Лухан! – надрывалась я, но силы были не равными. Отец только убеждался в том, что я не в себе, и я пыталась успокоиться и прекратить свою истерику, но слишком боялась, что это последнее моё посещение особняка.
Когда мы уже были на пороге, я услышала первые ноты мелодии, отдаленно доносившейся со второго
– Ничего, ничего, дочка, с тобой всё будет хорошо, - вытолкал он меня за порог и, дико закричав от ярости и немощности, я ощутила внутри какой-то надрыв и потеряла сознание.
* * *
Когда я пришла в себя, то была в своей комнате. Переваривая произошедшее, я бы предпочла некоторое время побыть одна, но родители вскоре зашли ко мне. Сначала со мной попыталась говорить мама, но едва только я стала повторять то, что пыталась донести до отца, я поняла, что и она принимает точку зрения своего мужа, что их ребенок тронулся умом. Стоило им выйти, я поднялась и, бродя по спальне, убедилась, что все мои книги о привидениях, реинкарнации и мистике они унесли. Скорее всего, вернули в библиотеку. Интернет они отключили, наверное, считая, что это лучшее средство вернуть меня в реальность, если я перестану сталкиваться с тем, что возбуждает моё воображение, то я приду в себя. Да и вообще, они готовы были поверить в то, что меня загипнотизировали через компьютер, сведя с ума, только не в то, что где-то неподалеку существует страдающее одинокое существо, которое могу видеть и слышать только я. Все люди считают реальным только то, во что верят сами. Мама верила в Бога, никогда его не видев, потому что ей так хотелось, или так было принято, но поверить в Лухана было выше её достоинства, потому что общество бы с ней не согласилось и, в первую очередь, её супруг. С этого дня они всё меньше становились моими родителями, приобретая черты посторонних людей, которых попросили приглядеть за мной в этой жизни, чтобы я не нарушила свою карму, не смогла её исправить. Лухан всё верно сказал, какая разница пытаться нам и делать что-то, когда обстоятельства против, а они состоят из тысяч и миллионов людей, серой массы, никогда не испытывавшей любви, не встречавшейся с ней, даже, порой, не задумывавшейся о ней, как и о других чудесах, с которыми не сталкивались. А любовь – это настоящее чудо, разве нет? Во все временна людям первостепеннее было найти пропитание, хорошо устроиться, заслужить признание, получить должность, много денег, приблизиться к власти, а тех романтиков, что интересовались лишь любовью и счастьем, осуждали, придавали анафеме, казнили, унижали, втаптывали в грязь, называя дураками и пустыми мечтателями. Прожив столько жизней и сейчас очень подробно их вспомнив, я поняла, что вокруг нас с Луханом попадались единицы таких же, как мы, и чаще всего они ничего не могли сделать, потому что, руководствуясь такими же ценностями, как и мы – духовными, высокими чувствами, они не добивались ничего в жизни, ни богатства, ни титула, ни авторитетности. Они желали мира, любви и покоя, и уничтожались, как мы, стремящимися к материальным целям, чью картину жизни мы портили тем, чего они не могли понять и почувствовать. Мы были наглядными образцами того, чего не дано низким, пошлым и слабым людишкам, коих большинство. Мы относились к ним с жалостью, равнодушием или дружеским расположением, а они к нам с завистью, ненавистью и злобой, и ничего никогда не изменит этой ситуации, потому что, как нищий кошельком завидует богатому, так нищий душой завидует любящему, насмехаясь и пытаясь доказать своё превосходство. «Какая любовь? Разве ей наешься? – говорят они. – Главное деньги, а для этого нужны образование, работа, связи…». Так ешьте же, учитесь и работайте. Без любви, без счастья и взаимопонимания, раз быть сытым обладателем бездушного хлама – ваша конечная цель. Моя судьба, моя с Луханом судьба доказала, что ничего из этого с собой не возьмешь ни в смерть, ни в следующую жизнь, а любовь и вечную привязанность не погубит ни одна форма умирания. Жуйте свои богатства под могильными плитами, если сумеете, а блаженным даруется вечная жизнь… через любые страдания и потрясения, она сделается сказкой, но не со счастливым финалом, а вовсе без него. Она станет вечностью счастливой любви. Мои странные рассуждения, прорвавшиеся будто из всех моих существований, а не из головы семнадцатилетней девчонки, немного успокоили меня. После того, как я коснулась Лухана сегодня утром, я знала, что справедливость есть. Не всем хватает терпения, чтобы её дождаться, но я пообещала себе, что ради Лухана, не ради себя, я добьюсь того, к чему мы так долго шли.
Отец взял отпуск на две недели, чтобы провожать и встречать меня из школы. Оставалось ровно столько до каникул и меня пугало, что они предпримут после?.. Попытаются увезти меня подальше? Мне было всё равно на себя, у меня было то, от чего я могла бы избавиться, прекратив страдания – жизнь, я беспокоилась только о Лухане, представляя, в какую бездну отчаяния погружается он с каждым днем, понимая, что я не приду. Сутки за сутками, проходит его неосязаемая беспрерывность существования, но ничего не меняется. Я пыталась дважды сбежать по пути из школы или в неё, но отец слишком зорко за мной приглядывал. Я перестала с ними разговаривать – с этим мужчиной и с этой женщиной, которые озабочено и любяще смотрели на меня, стараясь убедить меня в том, что я нездорова, что Лухана нет – он галлюцинация, порождение расстройства мозговой деятельности. Я попыталась играть по их правилам, тревожась приближающихся каникул, сделала вид, что забыла обо всем и даже улыбалась, говоря только об учебе и занятиях, но меня не спешили никуда выпускать, а когда я однажды пришла домой, то обнаружила гостя, которого никогда раньше не видела среди друзей отца. Когда же они усадили меня в свою взрослую компанию и мужчина попытался заговорить со мной, я поняла, что он психотерапевт, а никакой не приятель или коллега. Возмутившись этому отвратительному обману, я ушла в спальню и хлопнула дверью. Они хотят убедиться, что я здорова? Они не верят мне… они хотят лечить меня разговорами с таким же циником и скептиком, как они сами? Разве я так много просила? Хотя бы одно свидание в неделю! Если бы они пускали меня хоть на пару часов к Лухану… я бы больше ничего не требовала, не бунтовала, не противилась, не обижалась, только пустите меня к нему! Если я пока ещё в своём уме, то это может измениться, потому что без Лухана, с каждым днем, мне становилось всё хуже. А ему каково? Когда я только натолкнулась на него, он был похож на немного странного. Семнадцать лет одиночества! Он был силен и выдержал, но выдержал однажды, а если это повторится? Я бы сломалась и с первого раза.
Во время уроков я не могла думать ни о чем другом. Как я буду сдавать экзамены? Я обещала наверстать упущенное и стать хорошей ученицей, но это давалось всё труднее. Беспокойство за Лухана изводило, истощало, отнимало все силы и владело всеми мыслями. Я должна подать ему какой-то знак… Я попросила лучшую подругу пробраться в особняк и передала ей записку, объяснив, что её нужно развернуть и положить на пол в том доме. Я написала в ней о своей любви, о том, что не на миг не забываю о нем, что каждую минуту думаю, как вырваться к нему. Я знала, что ответа не последует, но что поделать… Лишь бы Лухан знал, что я с ним, что не добровольно покинула
его. Подруга трижды выполнила мою просьбу, но потом отказалась, сказав, что это слишком глупо и странно, что ей страшно ходить в заброшенный дом, и что она не видит смысла в этих записках, ведь их никто не берет, и они лежат там, одна рядом с другой, никем не тронутые. Кажется, она стала что-то подозревать, видя, что отец ходит со мной до школы и от неё. Как и они – все те люди и подобные им, - она заподозрила во мне ненормальность, которой стоило сторониться, чураться, остерегаться. Будто это зараза какая-то. Я осталась совершенно одна, не понимаемая никем, отлученная от единственного, кто любил меня по-настоящему, для кого я родилась и жила.Философы всегда бились над проблемой того, где же находится граница между нашим воображением и реальностью. Субъективность и объективность. Мыслю, значит существую. Лухан мыслил, но его не было. Его не было ни для кого, кроме меня. Стало быть, существует только то, о чем или о ком мыслят. Я стала дорожить собой только по этому принципу – я единственное, что мыслит о Лухане и поддерживает его существование. Но что призрак? От любого человека можно отвернуться и начать его игнорировать, и он почувствует, как сходит с ума. Каждому из нас нужен тот или те, которые бы думали о нас, замечали нас. Когда о нас не думают, то нас нет, будь мы какими угодно обладателями тела, органов, ощущений, чувствуй мы боль или себя в целом. Нас нет без людей, знающих о нас. Не будь у Робинзона Пятницы – его бы не было, не будь у Маленького принца лиса – его бы не было. Полного одиночества не бывает, полное одиночество – это несуществование. Лухан, пожалуйста, не исчезай. Я думаю о тебе, постоянно думаю. Подожди, потерпи, ведь я повзрослею, стану совершеннолетней. Я буду сама за себя в ответе. Я сразу же вернусь к тебе, я приду к тебе, навсегда, навечно…
* * *
Я не заметила, как стала терять аппетит. Мне указала на это мать, потому что однажды я оставила на тарелке совершенно всё, встав из-за стола. Немного удивившись, я поняла, что это действительно так. В самом деле, вчера я недоела и на завтрак, и на обед, и на ужин. Сегодня же я не притронулась к еде вовсе, хотя мне казалось, что я ковырялась палочками. Завтра мы уезжали всей семьёй в деревеньку, где жили мамины родители, мои бабушка и дедушка, сделавшиеся мне такими же далекими и малоизвестными людьми, как их дочь. Как и подозревалось, едва начались каникулы, мать и отец предпочли увезти меня подальше отсюда, видя, что в моём сознании ничего не меняется, что всё чаще я ухожу в свои мысли. На выходных я включила старинную музыку и стала воспроизводить наш с Луханом танец. Я думала, что никого нет дома (мой ключ у меня забрали и теперь, когда они уходили куда-то, то я оставалась закрытой), но мать вернулась раньше и увидела меня за этим странным занятием. Посмотрев насквозь неё, я выключила музыку и села за уроки последней недели учебы. Чтобы попытаться адаптироваться к жизни без посещений особняка, нужно было забыть о Лухане, или хотя бы сделать вид, что забываю. Но мне это не удавалось. Если бы я могла хоть с кем-то поговорить о нем! Но всё держать в себе, лишенной его общества, без него, постоянно читая на лицах родителей «безумная!», «если бы её подлечить!», «спятила!». Называй человека свиньёй – он захрюкает. Мне стало страшно от того, что я могу поверить, что Лухан мне привиделся. Разубедиться в этом можно было только посетив дом за оградой, но этого меня лишили. Нет, я не дам себя убедить в том, что я ненормальная. Я не сумасшедшая! Это я повторяла про себя достаточно часто, чтобы держаться, чтобы знать, что Лухан не выдумка, не мираж, не моя личная паранойя. Кто прав: весь мир иль мой влюбленный взор?* Когда весь мир таков, каким я его вижу, то лучше я буду права, и противостоять ему, чем уподобиться… Лухан, если бы ты мог вырваться из тех стен!
– Боже ты мой! Как она у вас похудела! – вполне привычно для бабушки произнесла она, обняв меня с дороги. Предприняв последнюю попытку сбежать перед отъездом, я была отловлена отцом и он принялся кричать, что если я проделаю такое ещё раз, то он отправит меня в лечебницу, где я буду вольна сколько угодно выходить замуж за своих призраков, но покуда я его дочь и под его опекой, он не позволит мне продолжать сходить с ума. Ему казалось постыдным и неприемлемым моё поведение, он боялся, что о моих выходках узнают соседи и знакомые, что на нас начнут показывать пальцем. Он боялся чего угодно, только не того, чтобы я вычеркнула его из своей жизни, а для этого он сделал всё и, в первую очередь, не попытался понять меня и поговорить на равных, а не как с юродивой.
Конечно же, бабушке показалось, что я сильно похудела. Я плохо ела всего полнедели, просто жутко не высыпалась – не могла нормально спать по ночам, чувствуя, что кто-то плачет по мне и зовет меня, ждет моего возвращения. Я и сама изводилась, понимая, что узнав одну из главных тайн, что Лухан становится человеком, когда засыпает, я потеряла его, потеряла надолго, и оставалось молиться, чтобы не навсегда. Из-за всех переживаний у меня ввалились щеки и немного побледнело лицо – я видела это в зеркале, безнадежно желая, чтобы хоть раз в отражении мелькнул Лухан, но ничего не происходило.
Я так мечтала поговорить о нем хоть с кем-то, но когда отец, выпив немного в первый же вечер приезда к родственникам, засмеялся, что я грежу каким-то там невидимым Луханом, я просто отложила столовые приборы и ушла в выделенную комнату. Выходить на общие трапезы я отказалась, потеряв интерес к происходящему и уважение к окружающим. Это тоже было неприятно, но происходило помимо моей воли. Я никогда не хотела, чтобы мои близкие стали для меня врагами, чужими, но для этого они сделали всё. И я приходила к выводу, что помощи ждать совершенно неоткуда. Лухан за сотни километров и вернусь я в наш город через месяц, не раньше. И пустят ли меня после того к нему? А если снова нет? Когда он был рядом, когда мы могли разговаривать каждый день и смотреть друг другу в глаза, я была готова сворачивать горы, сражаться с кем и чем угодно, но разделенная с ним, подобно Антею**, оторванному от земли, теряла веру, силы, саму себя. Мне нужно было хотя бы одно его слово, услышать его смех, увидеть улыбку, и я бы ожила, обратилась к жизни снова, но на этот раз, казалось, в это наше воплощение, мне не нужно даже накладывать на себя руки. Я просто не могу без него, и, найдя и встретив его, уже бесполезно пытаться объяснить мне, что как-то я жила до этого без его присутствия. Да, люди не рождаются и разговаривающими, ходящими, понимающими, они всё это приобретают с возрастом, постепенно, год за годом, но если отнять у них это в зрелые лета, то разве они выживут? Они станут немыми и недееспособными инвалидами. Так себя чувствовала и я. Словно потеряла какую-то обретенную способность и этой способностью, кажется, было умение жить, подаренное неживым призраком, любившим меня так недолго в этой жизни, так долго в веках.
– Дочка, ты должна поесть! Ты хоть понимаешь, что жить без еды невозможно? – мама пришла ко мне с тарелкой, убеждая. Спустя неделю пребывания в гостях, обо мне всерьёз забеспокоились. Я словно таяла на глазах, всё меньше разговаривая, всё меньше выходя из дома. Я чувствовала, как иссякают силы, и понимала, что это происходит из-за отсутствия пищи, но почему-то не могла заставить себя прожевать хоть кусок. Ничего не лезло, застревало, казалось безвкусным и противным. – Ну, что тебя терзает? – впервые додумалась спросить мать о том, что на самом деле со мной происходит. Но было, наверное, слишком поздно. Я не хотела беседовать о Лухане уже ни с кем. Он был моим личным, только моим. Я не желала слышать усмешки и сомнения. Он есть и будет, даже когда ничего не станет вокруг, мы с ним всё равно будем вместе.