Вдова
Шрифт:
— Вы правы. Думается, наше правление позволит заплатить пятьдесят тысяч долларов за подобную информацию.
— Значит, вы согласны? И если гарантируется полная тайна…
— Мы дали вам слово!
— Видите ли, я терпеть не могу эту женщину. Даже в свои лучшие времена она ни цента не пожертвовала на моих славных птичек!
— Правда? — спросил Грант, стараясь сохранять серьезность.
— Клянусь вам! Да, заберите ваш чек, дайте лучше наличными.
— Пятьдесят тысяч наличными?
— Не пятьдесят, а семьдесят. Ведь деньги у вас при себе? Или я ошибаюсь?
Как она догадалась?
— Гм… — произнес Гордон, бросая отчаянный взгляд на Гранта.
— Ну-ну, поторопитесь, — в голосе Люси Мадден слышалось нетерпение.
— Доставай, — сдался Грант.
Гордон сунул руку в портфель и на ощупь отсчитал семь пачек.
Если бы эта кобра знала, что у них целых десять пачек… Грант с сожалением наблюдал, как деньги переходили из рук в руки.
— Отлично, — сказала Люси. — Начнем сейчас же. Задавайте мне любые вопросы. Мэри! Мэри! Подождите минутку, я отдам это своей секретарше.
Прижимая к огромным грудям пачки долларов, она скрылась в коридоре под аккомпанемент птичьих криков и щебетанья.
Если эти типы — журналисты, то она с полным правом может назвать себя архиепископом. Интуиция ее ни разу не подводила: большая политика — вот с чем связан визит этих двоих. Начинается предвыборная кампания, то есть жестокая борьба, которая многим развяжет языки и кошельки. Уотергейт показал, что для достижения цели хороши любые средства: главное — деньги и изворотливость. В газетах то тут то там уже стали появляться разоблачительные статьи. Всех, кто имеет отношение к политике, нельзя считать нормальными людьми. Тщеславные, самодовольные, суетные, они поразительно легко становились мишенью для вездесущих репортеров, сами подставляли головы, сами лезли прямо под удар. А потом такие вот Пегги Сатрапулос и ей подобные еще и жаловались, что их разделывали в пух и прах. Зато ей, Люси Мадден, такие потрясения неведомы. Она всегда вела себя сдержанно и скромно, стараясь жить незаметно среди обожаемых ею птиц.
Красоту обнаженного мужского тела не могло скрыть от ее глаз даже матовое, с узором стекло двери в ванную. На земле есть только один такой парень — Квик! И этот парень принадлежит ей одной. Лон сунула в рот сигарету, пошарила рукой возле кровати, ища зажигалку, и, не найдя, крикнула:
— Квик, где у тебя спички?
Голос его заглушал шум льющейся воды, разобрать удалось лишь одно слово — карман. Лон поднялась и пошла искать куртку Квика, которая оказалась на полу в противоположном углу комнаты. В одном из карманов ее рука наткнулась на маленький кусочек картона. Машинально скользнув по нему взглядом, она от неожиданности остолбенела, потом заставила себя прочитать четко выписанные слова еще раз. Кошмар какой-то! Не осознавая до конца, что делает, Лон бросилась на постель и с головой укрылась простыней.
— Нашла? — спросил Квик, выходя из ванной.
— Нет.
Нагнувшись над ней, он отвернул край простыни и легонько куснул ее за плечо.
—
Подожди, я сам найду. Держи, вот спички. А пожевать что-нибудь найдется? Да что это с тобой?Он прикурил две сигареты и одну протянул ей. Лон затянулась.
— Ничего. Все нормально.
— Отлично. Перекусим?
Да, в этом был весь Квик. Были бы машины, любовь, пища…
— Есть холодный цыпленок в холодильнике.
— А ты будешь?
— Не хочу. Останешься сегодня у меня?
— Нет. Через десять минут мне надо уйти. А знаешь, о чем я думал, стоя под душем? — Он засмеялся, вгрызаясь в крылышко цыпленка. — Когда ты в платье, то кажешься толстоватой, а голая — в полном порядке! Объясни-ка, всезнайка, почему так получается?
— Надо не объяснять, а сожалеть об этом.
— Лон! Ты сердишься?
— Квик — твое настоящее имя? — Ее вопрос мог показаться смешным после их шестимесячной связи.
— А зачем тебе это знать? — спросил он добродушно. — Меня зовут Квик, потому что я самый быстрый, самый высокий, самый лучший! — Он стал изображать рев машины, набирающей скорость, и сжал воображаемый руль.
— У тебя есть родители?
— Что?
— Родители у тебя есть?
— Ну у кого их нет?
— А где они живут?
— Откуда я знаю!
— Вы не встречаетесь?
— Послушай, остановись. Я же твоими не интересуюсь. Там еще что-нибудь найдется?
— Что?
— Ну, цыпленка еще не доели?
— Да, кусочек найдется.
Лон встала с постели, обернулась полотенцем и подошла к холодильнику. Пока Квик стоял к ней спиной, ее рука осторожно вытащила из кармана его куртки злополучный кусочек картона.
— Квик?
— Ну? — Рот его был набит, и вопрос прозвучал невнятно.
— Пока ты был в ванной, я нашла вот это.
— Что именно?
— Какую-то карточку.
— Положи ее туда, откуда взяла.
— Я прочитала, что на ней написано.
— Ну и что?
Глаза Лон наполнились слезами, она резко повернулась к нему.
— Квик!.. Квик!.. Ты сошел с ума!
— Да что с тобой?
— Это ужасно! Ужасно! Неужели ты не понимаешь?
— Не закатывай истерику.
— Ох нет, нет!
Лон вытерла рукой глаза и, сдерживая рыдания, снова уставилась на картонный квадратик. На карточке вверху стоял штамп: «Резус — отрицательный». А ниже страшные слова: «В случае моей смерти я, нижеподписавшийся Эрнест Бикфорд, разрешаю любому медицинскому учреждению использовать мое тело и его органы без каких бы то ни было ограничений. Данное разрешение действительно для всех стран мира, где меня может настигнуть смерть». Дальше следовало пояснение, где и когда написано разрешение. И под всем этим стояла подпись: «Эрни Бикфорд». Лон схватилась руками за голову, а Квик искренне недоумевал.
— Тебя удивило, что меня зовут Эрни?
— Квик! Ох, Квик!
— Да ты вдумайся в то, что там написано: «использовать». Это от слова «полезный». Если вдруг я околею, то какая разница, кому пересадят мою печень или мои глаза. Главное — это поможет кому-нибудь выжить или увидеть мир. Все бродяги так делают!
— Но только не ты! Не ты!
— Почему же?
— Ты мне нужен живой — понимаешь? Не хочу, не могу представить, что тебя будут резать на куски.