Василий Шуйский
Шрифт:
— Измена!
Как пожаром обожгло. Заметались наступавшие, замешкались. Перешло к шубникам полтысячи из многих тысяч, но ведь все командиры.
— Измена! За спиной измена!
А в спину как раз и ударили. То прибыл на помощь царю полк стрельцов с Двины. Большая случилась кровь, большое замешательство. И плен, и повальное бегство.
Очнулись в Коломенском, за сверкающим ледяным тыном.
Переляй отделался раной. Легкой, но болезненной. Ему рассекли надвое мочку левого
— Чего-нибудь да выйдет. Не отгниет ухо — и ладно.
У Неустроя была своя камора, под началом имел он полсотни добрых казаков. Переляю неможелось. Хотелось остаться в тепле, отоспаться по-человечески, но Неустрой дал ему горшок меда и стал одеваться.
— Я не знаю, где и голову-то нынче приклоню! — всполошился Переляй. — Наших половину побило, другие в плен пошли. Знобит меня, Неустрой.
— В этих хоромах живут те, кого Иван Исаевич в лицо знает.
— Я атаману знаком.
— Не умничай, — сказал неодобрительно Неустрой. — Раньше я казну в мешке носил, на плече. А нынче иное уж дело.
Взял связку ключей из-под подушки. Отомкнул чулан.
— Снимай свою рвань. Вон шуба волчья. Бери!
— Не смею! — испугался Переляй.
— Бери! Это тебе за пролитую кровь. — Достал из ларя залитую воском махотку. Раздавил закупорку. — Черпай, сколь в горсти уместится.
Переляй почерпнул.
— Золото?!
— За службу твою. Грамотки, чай, носил в Москву? Иные из тех, кто носил, на колу жизнь кончали. Твое… А теперь уходим.
Затворил чулан на замок и, огромный, тихий, как ночь, прошел мимо стражи и караулов, привел Переляя в деревушку соседнюю.
Зашли в крайний двор.
— Лошадь запряги в санки, в самые легкие, — сказал Неустрой хозяину избы, махонькому мужичку с понятливыми глазами.
В избе было чисто, тихо.
— Вот здесь и отоспишься.
Неустрой взял с противня черный сухарь, погрыз.
В избу вернулся хозяин, стал у порога.
Неустрой обнял Переляя:
— С Богом! Не поминай лихом!
— Да куда ж ты?
— Домой. Довольно с меня возле кубышки на цепи сидеть. Она вся в крови, казацкая кубышка.
— Как домой? — испугался Переляй.
Вспомнил о золоте за пазухой.
— Ты-то ведь сам-то… без него.
— Не заслужил. Ни чужой крови, ни своей не проливал. Ничего мне не надо. По-человечески жить хочу. По-прежнему.
— В холопах?
— Так Бог судил. И за то слава Ему. Мог бы собакой родиться.
Перекрестился и вышел. Заскрипел снег под санками. У Переляя кружилась голова, сон так и смаривал.
— На печку бы, — сказал он хозяину.
— Эй! — подал наконец голос крестьянин.
С печки по-воробьиному слетела стайка детишек мал мала меньше. Переляй ступил ногою на деревянную лесенку и бухнулся в
теплое, в темное, в доброе, в детство свое позабытое. Плавал во сне, как по морю, но через поды, ветры, через сон беспробудный пахло ему хрусткими, крепкими черными сухарями.Вся дворня сбежалась глядеть на колесника Неустроя. Явился, как о землю вдарился. Не было — и вот он! Одет хорошо, санки как пух. Кленовые, что ли? На лошади не пахать, не возить — на племя.
Поклонился Неустрой людям родненьким до земли.
— Братцы вы мои! — и заплакал.
Стоя на коленях в снегу, ждал господского верховного слова. И тут уж дворня плакала. Что будет? Что будет? Вышла Платонида, велела в покои идти.
Предстал Неустрой пред очи Марьи Петровны.
— Переляя видел? — спросила княжна, взглядывая на Лушу.
Обмер Неустрой. Ждал кнута, дыбы, ора бабьего.
— Нынче видел. Ухо ему задели пикой, мочку. Я подлечил.
— Так вот нынче и видел?! — изумилась Марья Петровна. — Да где же?
— В Коломенском…
— Господи! — ахнула Платонида. — В Коломенском-то супостат!
Неустрой вздохнул, опустился на колени.
— Дозволь, княжна, мне жить по-прежнему, в холопстве. Лошадь и санки не украл. Я у Болотникова кухонными делами ведал.
— У самого?! — изумилась Марья Петровна. — А каков он из себя?
— Высокий. Строгий. Вроде Переляя нашего. Я, госпожа моя, ни в чьей крови не виновен. Мое дело было — накормить, напоить, а как зима пришла, так еще печи натопить.
— А этот-то… сам-то… больно злой?
— За простых людей заступается. Дома-то он человек тихий. На вечернюю звезду любит глядеть.
— Ишь ты! — неодобрительно, но без злобы откликнулась Платонида. — А как тебя в Москву пустили?
— Нынче всем, кто уходит от Болотникова, свободный проход и воля. Царь милует.
— Как царь, так и мы! — сказала с гордостью, с радостью Марья Петровна и не удержалась: — Вот он каков, государь Василий Иванович. Никому от него зла нет.
— Великомилостив! Велико! — Неустрой вдарил лбом в пол и, проливая слезы, взмолился: — По-старому жить дозволь, госпожа великая! Смилуйся! Колесник я. Мне бы колеса гнуть.
— Ну так и гни себе! — согласилась Марья Петровна. — Милую! Царь милует, чего же нам-то не миловать? Милую.
«Какая жизнь разумная пошла! — душою обрадовался Неустрой. — Видно, впрямь царь Василий — добрый человек и мудрец».
Москва взбадривалась день ото дня.
Пришел хорошо вооруженный, большой числом полк смолян. Через сутки ржевский полк.
Дождавшись помощи, воевода Скопин-Шуйский со смолянами и ржевцами пошел на Коломенское. Он выступил 1 декабря, да так опасливо, что трех километров не одолел. 2 декабря поутру у деревни Котлы царские войска сошлись с отрядами Болотникова.