Варяги и Русь
Шрифт:
Снова заволновалась, снова зашумела толпа. Она раздвинулась и вытолкнула вперёд двух стариков.
— Пусть они за всех ответ держат! — кричали в толпе.
Старики в пояс, но с достоинством поклонились князьям.
— Невдомёк нам, князеньки, о чём вы речь держите! — сказал один из них. — Скажите нам пояснее, чтобы уразуметь могли мы!
— Полно, старик, не хитри, вы слышали, что сказал я вам, — горячо воскликнул Аскольд, — бросьте Перуна, столкните его с этой горы, и вы убедитесь, что он не спасёт себя...
— Может, и так будет, — помолчав,
— Вот видишь, сами вы сознаете это! — обрадованно сказал князь.
— Погоди, не всё мы тебе сказали, — остановил его старик, — перебил ты меня. Опять говорю, может, истукан — Перун, да в том дело, что ему, этому истукану, и отцы наши, и деды, и прадеды кланялись, в горе к нему прибегали и счастливы были. Так нам ли, детям их, отступаться от них, забыть, чему они учили нас! Нет, князья, что дальше там будет — другое дело, а покамест оставьте нас, молитесь своему Богу, а мы будем молиться своему. Будем жить, как жили.
— Я докажу вам бессилие вашего Перуна! — закричал Аскольд, хватаясь за меч. — Эй, дружина моя, ко мне...
Но, увы!.. Только двое-трое дружинников откликнулись на этот призыв...
— Видишь, княже, — заговорил старик, — никто за тобой не идёт на такое дело, даже дружинники твои. И не пойдёт никто... Позови же ты нас на врагов своих — пойдём все, от мала до велика. Умрём за тебя, но Перуна не трогай, он нам отцами и дедами завещан...
Аскольд огляделся вокруг. Толпа молчала, но это было грозное молчание.
— Идите, князья, в свои палаты, — продолжал старик, — творите суд над нами, ведите дружины на врагов. Народ любит вас и будет любить, пока вы не пойдёте против него...
Едва князья скрылись из виду, как все заволновались:
— Ишь ведь что задумали: Перуна сбросить, — кричали обиженные киевляне.
— Да как же это можно!
— Не бывать никогда по слову их!
— Кто говорит, христианская вера, может быть, лучше и правильнее, — рассуждали более спокойные, — да мы её не знаем... Вот если бы знали её, да подумали, так другое дело...
В то время в Киеве были священники, присланные из Византии, но они ограничивались проповедью слова Божьего в христианских храмах. В храмах же бывали только те, кто принял крещение, да ещё торговые люди, наезжавшие в Киев из Византии и побережья Чёрного моря.
— Что же теперь делать? — спрашивал Дир, — призвать дружины из Византии?
— Никогда! — отвечал Аскольд, — разве можно действовать силой? Нет, силой в таких делах не поможешь. Заставить народ насильно просветиться нельзя. Что же из того, что они примут святое крещение, а в душе останутся язычниками... Нет, нужно поучать их примером своим.
Но лучше бы князья и не пытались говорить с народом и грозить ему свержением истукана Перуна, если не могли сделать этого на самом деле. Они своей неудачей убедили народ в своём бессилии и потеряли в глазах дружинников уважение. Всё чаще и чаще раздавались и в дружине, и в народе голоса:
— Нет, не князья
это, не князья...Однако князья не теряли надежды на успех. Они строили христианские храмы, учили народ, народ любил их за их кротость, доброту, ласку, однако не хотел следовать за ними в деле веры.
Об угрозе, надвигавшейся с севера, ни князья, ни киевляне ничего не знали.
Однажды князьям пришли сказать, что у берега Днепра остановилась пришедшая с севера ладья с купцами, и эти гости, которые говорили по-славянски, желали бы, чтобы Аскольд и Дир спустились к ним, посмотрели бы их товары и приняли их дары.
Такие посещения не были редкостью в Киеве. Князья обрадовались, когда узнали о прибытии ладьи.
Не подозревая ничего дурного, Аскольд и Дир в сопровождении всего нескольких слуг спустились к ладье.
Ладья была, как ладья — обыкновенная купеческая, ничего в ней подозрительного не было. Одно только казалось странным, что она пристала в некотором отдалении от пристани, в месте глухом и безлюдном.
Однако князья не обратили на это внимания.
Оба они сгорали нетерпением узнать, что делается на Ильмене, как живёт их старый друг и соратник Рюрик.
Но если князья были беспечны, то сопровождавшие их вдруг что-то заподозрили.
— Ох, князья, — шептали Аскольду и Диру их дружинники, — необычная эта ладья.
— Как необычная?
— Таких ладей у заезжих гостей не бывает. Варяжская эта ладья — будто в поход собралась.
— И добра на ней не видать...
Но князья только посмеивались над страхом своих спутников.
— Что вы! — удивлялись они, — мало ли гостей приходило и ничего не бывало, а тут перепугались.
— За вас, князья, страшно...
— За нас не страшитесь! Мы никому зла не делаем, и нам его также никто не будет делать...
Аскольд и Дир хотели уже позвать купцов, как вдруг перед ними появился какой-то человек, у которого из-под одежды видна была кольчуга. Аскольд и Дир ужаснулись. Перед ними стоял Олег.
— Вы князьями себя зовёте! — сказал он, — нет, не князья вы и не княжеского роду, а вот вам князь — сын Рюрика...
И он высоко поднял над головой мальчика.
Это было знаком, по которому из ладьи выскочили воины и кинулись на беззащитных киевских князей.
Стоявшие в отдалении струги быстро приблизились на вёслах к одинокой ладье.
Засвистели стрелы, вооружённые люди один за другим выскакивали на берег.
Аскольд и Дир не успели опомниться от неожиданности и были убиты.
Перебиты были и все сопровождавшие их.
Олег торжествовал... Он отомстил изменникам, какими считал своих бывших соратников.
Весь великий путь «из варяг в греки» оказался в одних руках — руках крепких, которые не выпускали никогда то, что попадало в них. Конунг Урманский, храбрый Олег-Олоф стал по малолетству племянника единовластным господином всей славянщины.
Олег не помыслил, однако, присваивать себе всецело власть. Он назвал себя только правителем, а единым князем был маленький Игорь.