Чтение онлайн

Однако не обошлось без условий, названных «Генриховыми артикулами». Новый король обязан был подтвердить принцип свободного избрания королей, раз в два года собирать сейм, своего рода Генеральные штаты, и повиноваться его решению, дать клятву гарантировать свободу религии в королевстве, утвердить все привилегии польской шляхты. Кроме того, он отрекался от наследственной власти, обещал не решать никаких вопросов без совета из шестнадцати сенаторов, не объявлять войны и не заключать мира без сената. В случае неисполнения какого-либо пункта шляхта освобождалась от повиновения королю.

Карл

в лице брата принял условия, и герцог Анжуйский был избран королем как раз в тот момент, когда крепость Ла-Рошель подвергалась очередному штурму, а в стане нападавших начались эпидемии и голод.

Первого июня Карл IX на королевском совете объявил, что разрешает брату уехать из Франции. Тринадцатого июня был еще один штурм, такой же безуспешный, как и другие. Через неделю в лагере стало известно о событиях в Польше. Еще через неделю сняли осаду с Ла-Рошели, спешно подписав мир с гугенотами. Двадцать четвертого июня Генрих Анжуйский уже был в Орлеане.

Но четверо наших друзей не стали торопиться и, по вполне понятным соображениям, решили сначала дождаться прибытия брата короля в Париж. Случилось это в канун дня Успения святой девы Марии, в августе [38] . Неделей раньше епископ Баланса прибыл в Лотарингию, а четырнадцатого августа польские послы торжественно вступили в Мец.

С королем Наваррским встреча произошла спустя две недели после приезда Месье в Париж. Ему доложили, что его хотят видеть дворяне, прибывшие, судя по всему, из провинции. Он вышел из своих покоев и увидел их возле дверей. Горстка фрейлин из «Летучего эскадрона», стоя неподалеку, с любопытством глядела на гостей к наваррскому королю. Одна из них тут же побежала к королеве-матери.

— Мои добрые верные друзья! — вскричал Генрих, раскрыв объятия и обняв каждого по очереди. — Как я рад, что вы живы! Выбраться из той мясорубки было нелегко, я знаю, но вам все же это удалось, ибо все вы храбрые и смелые воины, и каждый стоит пятерых. Но что я вижу, ведь это же Агриппа Д'Обинье, мой старый товарищ по коллежу! Ты-то как здесь очутился, юный поэт?

— Я оказался не у дел, государь, и, поскольку любовь моя разбита, а служить мне некому, то я приехал, чтобы служить вам как своему королю, — с поклоном ответил Д'Обинье.

— Почему же не Карлу IX?

— Государь, я не менял веры в отличие от других.

Генрих приложил палец к губам, предлагая сбавить тон:

— Этот укол предназначен мне?

— Никому. Ваша жизнь оправдывает этот поступок. Для нас она неизмеримо дороже. В душе вы наш по-прежнему, мы все знаем это, а потому не браним и терпим молча. Скоро настанет наш час.

— Мы остались прежними, сир, и не меняли веры, знайте это, — также вполголоса произнес Лесдигьер.

— Какой же ценой тогда вы купили жизни, если не отреклись?

— Наши шпаги, сир, и верные сердца — вот что спасло, — сказал Шомберг.

— Славно сказано, мсье Шомберг.

— А теперь мы пришли, чтобы

отдать, если потребуется, эти жизни за вас.

— За меня?

— Больше нам некому служить.

— Увы, друзья, я ведь и сам здесь пленник, и за мной наблюдают так же, как за Конде и остальными. Но я все равно безумно рад и оставляю вас при себе, будьте покойны, хотя не отрицаю, что и за вами будет установлена слежка.

— Кроме меня, сир, — проговорил Матиньон.

— Кроме вас, Матиньон? — повернулся к нему Генрих. — Значит, вы не хотите быть в свите короля Наваррского?

— Государь, я всегда состоял при особе Людовика Конде, вам это хорошо известно, так кому же мне еще служить, как не его сыну? Надеюсь, он вполне здоров?

Король рассмеялся:

— Так здоров, что лучше и не надо, но опасаюсь за состояние его здоровья после вашей встречи.

— Почему же это, сир?

— Да потому что у него уже стали проявляться пороки, присущие его отцу. Мало того, что мой дядя Конде волочился за каждой юбкой, он еще был пьяница, каких поискать. Правда, пил он нечасто, и всегда в обществе господина Матиньона, но уж если они начинали, то напивались до такой степени, что переставали узнавать друг друга, а когда утром просыпались, то оказывалось, что спят они уже не там, где хотели, и не с теми, с кем следовало бы.

— Охотно признаю вашу правоту, государь, но недоумеваю по поводу того, кто мог вам обо всем этом рассказать, — заулыбался Матиньон.

— Да кто же, как не те, с кем вы устраивали оргии?

— Вам они знакомы, сир?

— И весьма неплохо. В их обществе нам с Конде частенько приходится проводить время.

— И вы полагаете, государь, что я сослужу плохую службу молодому Конде, если буду таким же Аргусом, как и для его отца?

— Если будете так же предаваться возлияниям, как и при его отце.

— В таком случае я умерю дозу потребления ровно вполовину, дабы, упаси бог, меня, бесчувственного, не встретил Гермес.

— Ловлю вас на слове, Матиньон.

— Что же касается женщин, государь, то сам великий Конде давал мне сто очков вперед.

— Его сын не уменьшит это число, вы сами убедитесь. Наша задача — не слишком потворствовать его слабостям, и ж тремя останавливать, если юный принц, исчезнув из поля зрения бдительного ока Силена, начнет приобретать репутацию чересчур усердного дамского волокиты. Впрочем, он ее, кажется, уже приобрел. И хотя подобное говорят и про меня самого, но я более осторожен в выборе, нежели Конде, а уж тем паче моя милая женушка. Та, как утверждают, переспала уже с доброй половиной придворных. Что же вы в ответ на это?

— Стараюсь не отставать от нее.

— И все же, сир, — проговорил Матиньон, оглядевшись по сторонам и приглушая голос, — вам надлежит думать о другом… так же, как и Конде.

— Я это знаю, — подмигнул Генрих. — Но закончим разговор, будем помнить, что в Лувре у стен и даже потолков имеются уши, этот слуховой аппарат моей тещи, заимствованный ею у самого Мидаса. Итак, с этим мы уладили, а сейчас я иду к королю. Думаю, ему будет приятно увидеть живыми и невредимыми старых знакомых. А пока прошу в мои апартаменты.