Чтение онлайн

После смерти Христа его тело было перенесено в небольшую пещеру, чтобы близкие смогли оплакать погибшего. Первосвященник Кайфа хотел, чтобы обряд похорон прошёл согласно всем канонам и ни у кого не возникло ни малейшего сомнения, что Иисус предан земле. Во избежание всяких недоразумений на входе поставили двух легионеров с наказом не смыкать ночью глаз.

Под утро Иуда сумел проскользнуть мимо дремавших солдат и незаметно вынести тело друга.

Ближе к вечеру, возвращаясь домой, он был схвачен вооружёнными стражниками.

– Где он? Где? – орал Кайфа, глядя на перепачканные землей руки пленника. – Я разрежу тебя на

– Там, где ты его никогда не найдёшь, – устало ответил Иуда.

Успокоившись, первосвященник подошёл к нему поближе и внимательно заглянул в глаза, увидев там полную отрешённость от происходящего.

– Не скажет, – кивнул слугам, – хоть на части разорвем. Хорошо, – он хищно улыбнулся, – тогда я сделаю так, что твое имя будет проклято навеки.

Иуда рассмеялся:

– Всё-таки он победил тебя! И ты это знаешь. Его нет среди мертвых. Значит, он живой.

Разъяренный Кайфа скрипнул зубами. Подойдя к столу, залпом выпил бокал вина. Немного постоял, подумал. Затем спокойным голосом объявил слугам:

– Этого ночью вздёрнуть в Гефсиманском саду, сымитируйте самоубийство, чтобы был повод не хоронить на кладбище. Утром на всех рынках и во всех церквях пустите слух, что Иуда Искариот предал Иисуса, а потом, не выдержав чувства вины, повесился. В знак доказательства, – первосвященник порылся в кармане и вытащил горсть серебряных монет, – оставьте у него эти деньги.

– Он победил тебя, уйдя в вечную жизнь! – смеясь, продолжал кричать пленник вслед уходящему Кайфу.

Ночью его, связанного, принесли в сад, чтобы предать казни.

– Что может быть почётнее, чем умереть за такого друга? Всё остальное – мелочи, – последнее, что сказал Иуда, когда ему на шею набрасывали петлю…

А на следующий день одиннадцать человек разбрелись по всему миру, унося с собой слова о вечной всепобеждающей любви.

– Ааапчхи! – маленькая старушка, стоя на крыльце деревянного дома, вытерла брызнувшие слезы расшитым передником.

– Чтоб тебя разорвало! – буркнул стоящий рядом старик, поглаживая белую бороду. Прищурив подслеповатые глазки, он напряженно всматривался на опушку, со стороны которой вот-вот должна была показаться знакомая машина внука.

– Ох, чует мое сердце, охмурила его эта прошмандовка, – запричитала старушка, качая головой.

– Ко-ко-ко! – передразнил её старик, – ишь раскудахталась! По телефону русским языком сказал, мол, любовь всей жизни, искал много лет. И всё, точка, нечего напраслину возводить.

– Знаю я эту любовь! Юбочку покороче, пуговку на блузке расстегнула! Стринги, прости, Господи, напялила и всё, поплыл наш внучок.

– И я бы поплыл, – усмехнулся в усы старик, – девочке же холодно, согреть надо, а то кашлять будет, не уснешь до утра.

– Молчал бы лучше, согреватель! – покачала головой старушка. – Мало я за космы Тэклю подергала, когда на колхозном сеновале вас нашла?

– Сто раз тебе говорил, – грозно зыркнул старик на бабку, – ей в духоте поплохело, пришлось откачивать, а ты не разобралась и дрыном по спине. До сих пор кости трещат.

– Ага, так плохо стало, аж платье слетело. Тьфу, кобель! – Старушка обиженно отвернулась. Сколько воды утекло с тех пор, но ни забыть, ни простить не получалось. Так и жила все эти годы, давя внутри чувство обиды к непутевому гульнувшему

Старик снова принялся смотреть на горизонт, стараясь заметить включённые фары. Вчера, узнав от внука, что тот приедет знакомить со своей невестой, полночи не мог уснуть, переживая, как бы и эта затея молодого парня не закончилась очередной неудачей.

Родители мальчика в погоне за карьерой, квартирой, машиной и прочими ценностями материального мира, быстро избавили себя от мук воспитания, перекинув ребенка на деда с бабкой. Благо те давно сидели на пенсии и жаловались на скуку. Поэтому большая часть жизни внука прошла среди коров, гусей, сидящей на цепи собаки и огромного яркого петуха, единственным удовольствием которого после топтания кур было непреодолимое желание клевать мальчишку ниже спины. За это дед постоянно грозил птице топором и давно бы привел приговор в исполнение, но в дело вмешивалась бабка, ехидно предлагая хозяину самому поучаствовать в производстве цыплят. Такая перспектива старика не радовала, и он каждый раз отступал, обещая рано или поздно дождаться наваристого бульона из врага. Так, в хлопотах да заботах старики и не заметили, как маленький мальчик превратился в крепкого парня, у которого появились собственные интересы. И теперь он редко приезжал в деревню, закопавшись в строительстве собственной судьбы.

– Пора бы уже этому шалопаю остепениться – сколько можно жену выбирать? – недовольно сказала старушка, переживая, что приготовленные на дрожжах блины и сковородка со шкварками безжалостно остывают. – И слово-то какое выдумал: тест-драйв! Вот что это значит? Давай, напряги извилинку, – кивнула она деду, – ты ж у нас по молодости за границей шастал, должен знать.

– Сколько лет минуло с тех пор, – отмахнулся тот, – ещё газета твоя с кроссвордами деревом была. Я ж не сам туда поперся, а пехотинцу языки не нужны. Только и помню: «Хэнде хох» да «Гитлер капут». Но сдаётся мне, – старик шмыгнул носом, – что это как-то с тестом связано. Наверное, внучок заставляет барышень блины-пироги печь. Ты прекрасно знаешь – до такого он сам не свой. Вот зачем его так окормила? Скоро в дом не влезет.

– А ты не завидуй, что у ребенка аппетит хороший, – старушка подбоченилась, – сам-то по молодости целый чугунок щей за обедом мог умять.

Старик тяжело вздохнул:

– Эх, идут годы, мало мне осталось. По ночам прямо чувствую, как смерть в ухо дышит.

– Пень старый, это я тебя толкаю, а то от твоего храпа занавески колышутся и молоко сворачивается.

– Кот сворачивается? – переспросил старик. – А я думал, он в амбаре мышей ловит. Вот паразит!

– Тьфу, тетеря глухая и слепая, – фыркнула бабка беззлобно.

– Ещё и зубов меньше, чем у панды. – Дед задумчиво почесал затылок. – Это что ж получается, внук уже четвертую невесту на показ везет? Ох, молодёжь, молодёжь! Видимо, не нравится, как тесто месят, – усмехнулся он.

– Ой-ой, – закачала головой старушка, – твоя кобелиная кровь передалась. Это ж надо, четверых девок обесчестил. Не отмолить мне грех внучкин! А ты что, дурень, не мог ему подсказать?

– Ты как Сталин в тридцать седьмом, везде врагов видишь. Ну, не свезло дитятке, не попадались нормальные бабы. Это ты меня раз, за хобот и в стойло, а сейчас времена другие. Больше о любви думают, хочется не только вместе два гектара огорода полоть да за скотиной ухаживать, а чтобы и душе комфортно было.