Вадимка
Шрифт:
– А это офицеров...
– Где ты будешь теперь искать своего офицера? Нехай он идет себе с богом, а его добро нам пригодится, - сказал Чугреев и взял чемодан.
– Держись, Вадим, за нас. Пропадать, так всем вместе, - твердо сказал Алешин.
Так Вадимка попал на эту пристань, на самый край русской земли.
Глава 2
"ВОТ ТАК-ТО!"
Теперь, лежа на ворохе английских шинелей, пахнувших нафталином и гарью, Вадимка старался уверить себя, что его друзьям - Гнедому и Резвому - будет хорошо. И это успокаивало. Происходящее в порту все больше и больше доходило до его сознания. Плотная громада людей, освещенных ослепительно
Вдруг рядом громко загалдела загулявшая компания. Сначала ничего нельзя было разобрать, потом гвалт стих и Вадимка узнал голоса споривших между собой казаков. Это были знакомцы Вадимки - Василий Алешин и Яков Чугреев.
...Дворы Алешиных и Чугреевых стояли рядом с двором семьи Вадимки один по одну сторону, другой по другую - но Василия и Якова мальчишке приходилось видеть очень редко. Сначала Вадимка был маленьким, а соседи ушли на действительную службу, потом на германскую и на гражданскую войну, и знал Вадимка их только по рассказам взрослых. Служить Василию и Якову всегда приходилось в одном полку, они даже дружили между собой, но все удивлялись, как могли эти казаки уживаться друг с другом.
Уж очень они были разные. На хуторе посмеивались, что Василий и Яков родились разными "и снаружи и изнутри". Василий - длиннолицый и белокурый, Яков - круглолицый и чернявый. Но тут удивляться было нечему, удивительным казалось другое - жизнь терла и мяла обоих одинаково, им доводилось попадать в одинаковые переплеты, но характеры у этих людей как были разные, так и остались. Казаки говорили, что у Василия Алешина нрав - "не бей лежачего"! А насчет Якова на хуторе повторяли слова одного деда: "Наверно, его когда-нибудь нечаянно напоили молочком бешеной коровки".
...Вадимка стал прислушиваться, о чем сейчас спорили его соседи.
– Ешьте, пейте, братцы, - говорил Василий Алешин.
– Не иначе, как начальство старые долги нам отдает. При царе нашему брату полагалось в день жалованья одна копейка и две трети. А мы с четырнадцатого года видели только шиш с маслом - приход с расходом верен и остатка нету. Посчитайте, сколько недоимок за начальством теперь накопилось!.. А приварок сами знаете какой у нас бывает на фронте. А на ужин скрутни - покрутишься, покрутишься, да и спать ляжешь. А одежа? Яко наг, яко благ...
– Опоздало начальство нам долги платить. За одну ночь не успеем получить... Все пошло на распыл!
– рыкнул Яков.
– Что верно, то верно, - согласился Алешин.
– На распыл... Вон сколько одежи, обувки горит за здорово живешь. А ить сколько народу голого и босого сейчас в России!..
– Сама Россия пошла на распыл - вот что чудо!
– перебил его Яков. Остались у нас одни шкуры, и те утром достанутся красным.
– А на кой черт красным наши
шкуры, их дубить не будешь.– Вот не придут пароходы, а придут красные, погляжу я, что они тебе скажут?
– А они мне скажут: вот что, Василь Алешин, - отвоевался ты, браток. Знаем, что осточертело тебе это занятие. Вон видишь эту железную дорогу, шагай, Василь, по шпалам до самого своего хутора. Да поспешай, а то, сам видишь, на дворе весна, опоздать можешь, люди отсеются... А я помахаю им ручкой, доберусь до дому, высплюсь, побреюсь и начну налаживать плуг да бороны... А насчет России я тоже подумываю. И что она, бедная, будет делать без Якова Чугреева! Погибнет небось!
– Довели Россию!.. А что будет дальше?
– Что верно, то верно - деньги считаем на тысячи, а ходим без порток! Но помяни мое слово, придет время - рублевая бумажка снова будет у нас цвета спелой пшеницы, трешница - как трава зеленая, пятишница - как небо голубое, а десятка - как заря утренняя!
– Вот придет заря утренняя, а с нею красные, отрубят тебе башку, и не увидишь ты, друг мой, ни голубого неба, ни зеленой травы!
– проворчал Яков.
– Не меряй, Яков, на свой аршин. Отвязывать башку - это уж по твоей части. Сколько народу ты за войну перевел! Эти люди тебе во сне не снятся?
– Война есть война! Или грудь в крестах, или голова в кустах... Уж такой военный закон!
– А я-то думаю, что место голове на плечах! Так что, война войной, да воители разные бывают!
– Вот уж из тебя воитель всегда был никудышный. Уж я-то знаю!..
Тут в разговор стали вмешиваться другие казаки, голоса Василия и Якова снова утонули в общем шуме, Вадимка уже ничего не мог разобрать. Он потерял интерес к этому разговору и стал снова смотреть, что делалось вокруг. Его внимание привлекла высокая фигура молодого офицера.
– Мы были у ворот Москвы, господа!
– донесся до Вадимки пьяный голос - У ворот Москвы, вы это понимаете?.. Но нам всадили нож в спину. Нас предали!..
– Сядь, Сергей, хватил лишнего. Оставь свой бред.
– Не-ет, это не бред!.. Я два года не выходил из огня, я без остатка отдавал себя делу России, я готов был отдать жизнь... А мне плюнули в душу. Мы за них умирали, а эта штабная сволочь кутила в тыловых ресторанах. А мы-то, идиоты, верили в какие-то и-де-а-лы!
Поднялись еще двое и стали усаживать разбушевавшегося.
– Постыдись, кругом нижние чины!
Но шумевший вырывался.
– Нижние чины! Вот им-то я и хочу сказать... Братцы, наши хозяева нас бросили, а сами удрали... Я не хочу умирать за эту дрянь!
Пьяного схватили под руки и усадили на место.
В группе офицеров, сидевшей поодаль, было, кажется, весело. Кто-то рассказывал:
– Однажды ночью был я начальником караула. Пошел проверять посты. Подхожу к одному посту... смотрю... часовой улегся и спит. Растолкал я его: "Ты что же делаешь? А противник?.." А парень в ответ: "А противник разве спать не хочет?"
Компания рассмеялась... Офицеры смеются... В такую-то страшную ночь... Наверно, потому, что боятся заплакать.
...Вдруг по пристани пронесся гул, послышались ликующие выкрики, поднялась суматоха, люди стали собирать пожитки. Вадимка вскочил на ноги, иначе затопчут. Он поспешил стать рядом с Василием Алешиным. Со всех сторон их сжала толпа, стало трудно дышать. Все уставились в ту сторону, где из темноты выплывало белое судно; при свете пожара оно казалось совсем розовым. С палубы была слышна команда.