В тропики годен
Шрифт:
Лариса медленно прошла по каюте и встала у иллюминатора. Виктор остановился рядом с ней. Сердце у него медленно и гулко бухало в груди.
За круглыми прорезями шуршал океан. Когда их глаза привыкли к темноте, они увидели ночь – огромную тень земли, упавшую на небо. Ночное безмолвие. И черный океан – без обманчивых голубых и зеленых покровов дня. Плыли звезды, погрузив лучи в черные глубины.
– Мне страшно… – прошептала Лариса.
– Что? – тоже шепотом спросил он.
– После каждого дня наступает такая вот ночь. Словно миллионы лет назад…
Виктору показалось,
Взгляд Ларисы обратился туда, где за спиной Шевцова горела настольная лампа. Виктору показалось, что она вздрогнула. Он обернулся. На столе у лампы стояла фотография. Он не помнил, когда поставил ее туда. Нет, он твердо помнил, что не ставил ее! Она всегда висела на стене, рядом с книжными полками, там, где сейчас в темноте нельзя было различить даже корешков книг.
В резком электрическом свете фотография лучилась странным свечением, сконцентрированным в пристальном взгляде темных зрачков.
Шевцов замер, остановленный этим эффектом отраженного света на матовой поверхности фотографической бумаги. Наваждение этой ночи вдруг спало, освободило его.
– Вот какая она… – медленно произнесла Лариса, неощутимо отстраняясь от него. – Как икона… Дева-хранительница… Красивая… – добавила она.
– Нет… Не такая красивая, как ты. Но знаешь… Дело не в этом.
– Глаза у нее как живые – смотрят…
– Ты поверишь, я иногда даже говорю с ней, – оживился Шевцов, – и слышу ее!
– Я верю… А что она говорит сейчас? – спросила Лариса, опуская глаза.
– Сейчас… Она молчит. Просто молчит – не хочет говорить со мной, – вздохнул он.
– Да… Она права.
– Лариса, ты хорошая, ты чудесная девушка, правда! А я…
– Да, ты там… Я понимаю. Это хорошо, что ты такой. Знаешь, я бы хотела, чтобы мы стали… друзьями. Хорошо? – улыбнулась она.
– Конечно!
– Обещаешь?
– Клянусь! – засмеялся Шевцов, поднимая вверх руку.
– Что ж, – вздохнула Лариса, – давай – вернемся к столу. Это более подходящее место для друзей…
Она села, откинувшись на спинку кресла, подняла голову и посмотрела на Виктора.
– Я бы хотела, чтобы меня любили так.
– Тебя полюбят, обязательно. И еще сильнее! – искренне воскликнул Шевцов. – А может быть, уже любят, – добавил он, вспомнив глаза Евгения, приглушенные дымчатыми стеклами очков.
– Евгений? Он хороший, только чудной. Говорит, на земле не может жить. А здесь ему легче – на море чудных людей много.
– Почему?
– Да как сказать… – устало закрыла глаза Лариса. – Море, думаю, выбирает себе таких вот, с особинкой. Есть, конечно, и другие, – пожала она плечами, – все есть: и любители пьянки бывают, и на чаевые охотники, и контрабанду на борту находили… Только эти у нас не задерживаются. Жадность – как сорняк, в человеке все глушит. И такого глухого сразу видно – его обходят, сторонятся. На море страшнее этого не придумаешь… А Евгений, – она улыбнулась, – он взрослый ребенок.
– А другие?
Она пожала плечами:
– Лжедмитрии…
Понимаешь, хочется найти человека, с которым можно забыть все: запреты, ограничения, даже слова – оставить только их смысл, значение. Не быть умной, не быть образованной, быть просто собой?… – медленно говорила она, глядя куда-то поверх головы Шевцова.– У тебя было так?
– Да… – тихо сказала она.
Виктору представилась ее жизнь: одиночество и жадная вереница претендентов. И каждого она испытывает своей красотой, как царской водкой: не он, не он, не он… Лжедмитрии. У нее снова было это выражение в глазах, как у той хромоножки.
– Лариса, – сказал он, – не надо… Все будет хорошо, вот увидишь!
– Мне это уже обещали, – усмехнулась она, вставая. – Пора идти.
– Я провожу тебя.
– Чудак, в три часа ночи лучше идти в свою каюту одной. До свидания, доктор! – улыбнулась она.
– До свидания…
Виктор зажег свет в спальной половине каюты. Яркие плафоны изменили освещение. Он улыбнулся – Настя смотрела на него…
– Спокойной ночи! – сказал он.
– Спокойной ночи… – тихо ответила она. И хотя там был уже полдень, а здесь раннее утро, это не имело никакого значения. Шевцов быстро разделся и лег под одеяло, не выключая лампы.
На столе мирно тикал будильник, уменьшая оставшееся до дома время.
Лариса Антонова сидела в кресле в администраторской. С утра в какой-то рассеянности она бродила по судну, невпопад отвечала пассажирам. Ее знобило. Работа не шла ей в голову, все валилось из рук. Утром в каюте она разбила вазу для цветов. ("Это к счастью!" – засмеялась Оля Конькова.)
В дверь постучались. Вошел радиооператор Петя, молоденький, с редкими соломенными усами на девичьем, лице. Увидев Ларису, он покраснел весь, до белого воротничка, откашлялся и протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги.
– Это вам… радиограмма…
Антонова встала, взяла радиограмму и развернула ее. Петя хотел уже уйти, как вдруг она охнула, закрыла глаза и, побледнев, опустилась в глубокое кресло.
Радиооператору показалось – она не дышала. Он испуганно посмотрел вокруг – ждать помощи было не от кого, потом вспомнил, как главный врач учил их искусственному дыханию "рот в рот". Петя растерянно вытер свои усы тылом ладони, нагнулся и примерился к устам Ларисы. Но тут Антонова широко открыла глаза, вскочила и поперек по-детски розовой щеки влепила Петру звонкую затрещину. Потом вдруг бросилась к нему, схватила его за щеки и поцеловала прямо в соломенные усы – так, что он чуть не задохнулся…
Директор ресторана и пассажирский помощник открыли дверь в администраторскую как раз в этот ошеломляющий момент. Оба, потрясенные, выскочили в коридор, захлопнули дверь и в немом ужасе, хотя и по разным причинам, уставились друг на друга.
"Мой лучший помощник!…" – было написано в округлившихся глазах Дим Димыча.
"Неприступная Лариса?!" – звенел сквозь очки взгляд Евгения Васильевича.
Ошарашенный радиооператор выбежал в коридор и столкнулся с рассвирепевшими шефами ресторанной и пассажирской служб.