В сердце и в памяти
Шрифт:
Обнялись, расцеловались с нашими добрыми провожатыми.
— Ну, помоги вам бог, — сказал на прощание старик.
— Доброй дороги, сыночки, — добавила старушка. И сквозь слезы: — А Гришу нашего повстречаете, расскажите, как тут мы…
— Расскажем, мамо!..
Но только отойдя несколько километров от деревушки, вспомнили, что забыли спросить фамилию стариков. Спасибо вам, безымянные наши спасители, на трудных дорогах солдатских скитаний. Сколько вас было!
В леса около Жлобина вышло много наших солдат. До своих было рукой подать. Мы
Впоследствии действительно подтвердилось, что группе Городовикова удалось очистить от немцев весь западный берег реки Березины, начиная от ее устья у Горваля и выше к Светлогорску и Паричам. У Паричей и Октябрьского шли ожесточенные бои.
И мы повернули на запад — к Березине, где дрались конники и мотопехота Городовикова. В прифронтовых лесах настоящий людской поток. Бойцы и командиры, идущие поодиночке, группами, организованные в отряды…
Надо было преодолеть каких-то 50 километров. А что они были для нас, проползших и прошагавших уже не одну сотню километров…
За две ночи прошли половину пути. Остановились в лесу километрах в пяти юго-восточнее большого населенного пункта Щедрин.
Одним из отрядов командовал высокий майор. На вид ему было лет тридцать. Русые волосы выбивались из-под форменной фуражки, портили весь командирский вид. А он с улыбкой все пытался безуспешно водворить их под фуражку.
Улучив момент, я обратился с просьбой взять в его отряд мою группу. Он оценивающе окинул нас:
— Ребят возьму, оружие для них достанем. — Усмехнувшись, кивнул в мою сторону. — Ну а тех, кто только учится ходить, принять не могу.
Видя, что я огорчен его ответом, майор потрепал меня дружески по плечу.
— Не обижайтесь, капитан. На моем месте вы сделали бы то же самое.
Я не обижался, понимал его. Но ребята мои не захотели оставить меня.
До Березины добрались с трудом. Остановились в лесу юго-восточнее Паричей. Западный берег Березины занят нашими. Только форсировать реку невозможно — на ее восточном берегу немцы.
А немцы прочесывали леса. Погиб один из курсантов. Отбиваться было нечем, пришлось отходить в глубь массива.
В первых числах сентября дошли до места, где Березина впадает в Днепр. Севернее Горваля, в густом лесу, соорудили отличнейший шалаш. И трое суток, почти все время один, я отлеживался в нем. Снова разболелись раны. Мои боевые спутники терпеливо и неутомимо исследовали берега Днепра и Березины. Старик, местный житель, согласился дать нам большую лодку. Когда-то принадлежала она рыбацкой артели.
Мы хотели переправиться в первую же ночь. Но не удалось. Немцы что-то уж очень были возбуждены, всю ночь освещали берег ракетами и стреляли по переправляющимся. А их было немало.
На следующий день ребята ушли наблюдать за берегом. Тщательно изучали, где у немцев расположены огневые точки. И вот она, последняя ночь во вражеском тылу. Томительная, мучительная. Накатились низкие, набухшие дождем тучи. Стало так темно, что с трудом угадывалась ладонь вытянутой руки. Порывом прошелся
по верхушкам деревьев ветер, и на землю ринулись настоящие потоки воды.— Ну вот и наше время, — весело проговорил Орлов. — Пошли.
И мы пошли. Ребята довольно уверенно продвигались в лесу, словно на деревьях для них и только им видимые были развешаны опознавательные фонари. Вытянули из кустов огромную лодку. Но хватит ли сил подтащить такую громадину к берегу, спустить на воду? Под корпус просунули большую палку, за концы ее взялись курсанты, а нос лодки поддерживал Сеньков.
Вот и долгожданный берег. Перевели дух у последнего кустика на берегу, подхватили лодку и скорым шагом — к воде. Когда лодка оттолкнулась от берега, немцы подняли тревогу. Повисли осветительные ракеты. Но лодка уже на середине реки, так энергично гребли ребята. И все равно она была удобной мишенью. Немцы били по ней из автоматов и пулеметов.
Меня уложили на дно, наказав не высовываться. Да разве утерпишь. Я приподнялся и чуть не вскрикнул от радости — до берега оставалось несколько десятков метров. Теперь все. Теперь спасены. И вдруг Орлов начал медленно заваливаться на бок, накрыв меня собою. Еще не понимая, что произошло, я, однако, почувствовал неладное. Я тряс его за плечи, звал все громче. Он не отзывался.
Лодка тем временем ткнулась в берег, Сеньков и курсант, не мешкая, выскочили из нее, ухватили за цепь и — откуда только силы взялись! — почти бегом потащили от берега в лес. А я все тряс и звал Орлова.
Со всех сторон уже подбегали наши солдаты. Обнимали. Целовали. И засыпали вопросами.
Днем мы вырыли могилу и похоронили с воинскими почестями боевого нашего товарища Орлова, храброго солдата.
Вечером я простился со своими товарищами, с кем пробивался по занятой врагом территории сотни километров. Спасибо за солдатское братство! И как завидовал я им. Они, может, уже завтра получат оружие и будут громить ненавистного врага. Когда еще я встану в строй. Меня отправляли в госпиталь…
После лечения, в последних числах сентября, я получил направление в распоряжение отдела кадров Брянского фронта. Управление и контрольный пункт фронта располагались в лесу. Добраться туда не стоило большого труда — движение различных видов транспорта было интенсивным. Но вот получить в отделе кадров фронта назначение, о котором так мечтал, оказалось делом не простым.
— Хотел бы в кавалерию, — попросил я.
— У нас нет кавалерии, — ответили.
Решил поговорить с командующим фронтом генерал-лейтенантом А. И. Еременко. Я его знал, в тридцатых годах он командовал кавалерийским корпусом. Случай представился. Я так и начал:
— Товарищ командующий, обращаюсь к вам, как к бывшему кавалеристу. Надеюсь, вы поймете меня. Ведь из двенадцати лет, которые я посвятил Красной Армии, одиннадцать отданы кавалерии…
Андрей Иванович выслушал меня очень внимательно и сочувственно:
— Я понимаю вас, капитан. Понимаю, что значит кавалеристу без коня. Но должен огорчить — в отделе кадров правильно сказали: на нашем фронте конницы нет. Мой совет: соглашайтесь на стрелковую часть. Нам очень трудно, люди позарез нужны…