В пылающем небе
Шрифт:
Мы так и не узнали, чей это был экипаж: в ту ночь не вернулись на свои базы несколько бомбардировщиков разных полков.
За четыре года войны мне не раз приходилось видеть гибель своих товарищей по оружию. И самое обидное то, что ты не можешь оказать им никакой помощи. Оставалось одно: мстить за смерть друзей. И мы мстили — жестоко, беспощадно.
— Выходим на цель, — доложил штурман Виктор Чуваев.
Сбросили бомбы. Облетели вокруг пораженного нами объекта — это для капитана Староверова. Он попросил еще раз пройти над целью, чтобы лучше рассмотреть, что же там творится.
…Летим
Через переговорное устройство я побранил стрелков, и они не нашли слов для оправдания, чувствовали: виноваты. Немного успокоившись, я сказал им довольно миролюбиво:
— Ладно, проморгали фашиста, теперь смотрите как следует, атака может повториться.
Я не ошибся. По нашему самолету вновь ударили пушки фашистского истребителя. И снова стрелки упустили врага.
Летим с одним неработающим мотором.
— Все живы? — спрашиваю.
Стрелки отвечают подавленно, со вздохом:
— Мы живы.
Молчал Староверов.
— Товарищ капитан, товарищ капитан! — кричу в ларингофон.
Ответа нет. Обращаюсь к правому летчику Шелудько:
— Петро, а ну посмотри, что с ним.
Оказалось, капитан Староверов был ранен и лежал на полу, а не отвечал потому, что при падении оборвал шнур ларингофона.
Ранение было легким, и Староверов недолго пролежал в госпитале, а когда вышел, говорил, что не обижается на нас. Мы же чувствовали перед ним какую-то неловкость. Ведь никого из членов экипажа не зацепило, а вот, на тебе, гостя нашего ранило.
Помню такой случай. Мы возвращались из боевого задания. Моторы гудели ровно. Клонило ко сну. Вдруг самолет сильно встрясло. Дремоту как рукой сняло. Разрывы вражеских снарядов и огонь нашего бортового оружия смешались в единый грохот.
— Командир, фриц висит в зоне левого киля! — услышал я встревоженный голос Васильева.
В самолете есть зоны, когда бортовое оружие автоматически отключается, — чтобы в азарте боя стрелки не поразили детали своей же машины. Так случилось и сейчас. Истребитель вошел в мертвую зону нашего оружия и безнаказанно ведет огонь по нашему самолету. Необходимо изменить положение корабля. Это удается не сразу, так как маневренность бомбардировщика гораздо хуже маневренности истребителя. Фашистский летчик успел еще раз прицелиться, и выпущенная им очередь прошила самолет.
— Командир, — снова голос Васильева, — отверни немного, я не могу стрелять.
Резко убираю газ, выпускаю шасси. Бомбардировщик неожиданно для врага теряет скорость. Фашистскому летчику деваться некуда, машина приближается и вот-вот врежется носом в хвост нашего самолета. Но фашист не хочет этого и, чтобы не столкнуться с нами, резко переводит истребитель в набор высоты. Роковая ошибка. В подставленное брюхо «Мессершмитта» Васильев выпускает длинную очередь. Мы победили! Это был пятый гитлеровский истребитель, сбитый нашим экипажем в воздушном бою.
Прошло около часа. Положение наше неважное.
В самолете повреждены бензиновые баки, пары бензина лезут в глаза. Дышим через кислородные маски, хотя и летим на малой высоте.Вскоре я замечаю что-то странное в поведении штурмана Чуваева. Он стал допускать ошибки: дал два совершенно разных курса. А когда я спросил: «Какому же верить, по какому курсу лететь?», — штурман беззаботно ответил:
— Все равно…
Виктор Чуваев был грамотным, культурным офицером, прекрасным специалистом: его никто никогда не подозревал в пьянстве, и вдруг…
— Ты что, выпил в полете? — строго спрашиваю его.
— Да нет, что вы, — отвечает с обидой.
Подходим к аэродрому. Надо садиться. Я снимаю кислородную маску — чтобы не мешала, и через некоторое время слышу голос Чуваева:
— Командир, мы неправильно заходим на посадку —
против старта.
Правый летчик тоже показывает, что неправильно заходим. С земли дают красные ракеты — запрет. Что за чертовщина? Ничего не понимаю. Штурман настойчиво требует:
— Наденьте маску! Кислородную маску наденьте!
Надеваю. Вижу: действительно идем на посадку с обратной стороны. Захожу снова, не снимая кислородной маски, сажаю самолет. И только тогда догадываюсь, что причиной нашего опьянения (штурмана и моего) были пары бензина. Чуваев это сообразил еще в полете. Ошибочный курс он давал, когда снимал маску, а когда надевал ее — сам же исправлял свою ошибку. При заходе на посадку то же произошло и со мной. Вот какие курьезы бывают. После полета нас тошнило, сильно болели головы.
— Хоть опохмеляйся, — шутил Чуваев.
Во время войны наш полк базировался на различных стационарных и полевых аэродромах Подмосковья, Смоленска, Воронежа, Ленинграда. И вот теперь мы на Украине, на родной мне Украине. Командовал дивизией бывший командир нашего полка генерал Балашов. Меня назначили летчиком-инспектором по технике пилотирования. В мои обязанности входил контроль за подготовкой к боевым полетам летчиков. Вступая в новую должность, я попросил, чтобы при мне оставили прежний экипаж и самолет, на котором летал раньше. Командование удовлетворило просьбу, и я со своими друзьями до конца войны совершил еще более пятидесяти боевых вылетов.
Наша советская авиация завоевала полное господство в воздухе.
На многих участках советские войска перешли государственную границу, открыли пути к южным районам Польши, Румынии, Болгарии, а на севере, разгромив крупную группировку вражеских войск в Карелии, вступили на территорию Финляндии. Освобожден Вильнюс. Войска 3-го Белорусского фронта под командованием генерала Черняховского устремились к границам Восточной Пруссии.
Мы перебазировались в Барановичи.
Тихой августовской ночью летим на Тильзит. Линию фронта проходим благополучно. Только в двух-трех местах рванулись было из темноты узкие лучи прожекторов, заметались по небу, отыскивая нас; заискрились разноцветные россыпи трассирующих пуль крупнокалиберных пулеметов — немцы, очевидно, стреляли наугад; и все прекратилось. Фашисты нервничали.