Чтение онлайн

Сорокин с явным интересом наблюдал метаморфозы лица Сидорука. Потом добродушно рассмеялся, хлопнул его по плечу и сказал: «Да все нормально. Расслабься».

Так деревня узнала, кто в ней «основной». И хотя Сорокин был замом Генерального прокурора, в деревне за глаза величали его «Генеральный».

Прошло еще два года. Соседство с прокурорской шишкой для березниковцев оказалось весьма полезным. Местные власти, старясь выслужиться, безо всякой на то просьбы Сорокина отсыпали щебенкой дорогу, что вела к деревне через лес и поле от основного шоссе. Починили мост через овраг. Не все, но через один фонари на улицах Березников осчастливили лампами и даже включали их в вечернее время. Но особой суматохи вокруг прокурорского генерала не наблюдалось. Ни кавалькад машин с мигалками, ни поста милицейской охраны, ни других примет государственного отдыха государственных же деятелей.

Местный учитель истории, который до перестройки слыл главным диссидентом

и даже периодически имел неприятности с райкомом партии, теперь заделался основным коммунистом, ругая гайдаро-чубайсовскую клику и ренегата Ельцина. Аналитический, по его собственному мнению, склад ума заставлял историка во всем видеть скрытый смысл и давать всему политическое объяснение. Разумеется, скромный дом Сорокина и такое же поведение было объяснено быстро и достаточно элегантно. Конечно, Сорокин берет взятки. Это не вопрос. Но он — умный. И потому, дабы взятки эти скрыть, он и построил дом в два этажа, но без всяких там «джакузь», чтобы все видели, что живет он скромно и глаз людских не боится. Словом, не Корейко. За парусиновыми штанами не прячется. А на самом деле, продолжал свои разъяснения соседям учитель истории, где-нибудь в Барвихе или на Николиной Горе стоит у Сорокина настоящая дача — шикарная и огромная, как и положено высшим госчиновникам иметь на ворованные деньги. Объяснение казалось разумным, но трогало всех достаточно мало, поскольку сам Сорокин приезжал редко, что вроде бы лишний раз подтверждало правоту учителя, но вел себя тихо, гостей не принимал, с соседями был приветлив без заискивания и улыбчив. Забавляло всех то, что больше всего генерал-прокурор любил заглядывать к жившей напротив паре — врачу-гинекологу и его жене, всю жизнь проработавшей секретарем в суде. Не стыковалось как-то, что бывший «опер» явно привечает секретаршу, человека профессии маловыразительной, что он, большой русский мужик, любит общаться с еврейской парой, причем явно не стыдившейся и не скрывавшей своей, с точки зрения березниковцев, врожденной беды. Но поскольку Сеню с Розой в деревне любили, то часть этой любви, но уже в виде терпимости к высокому положению «Генерального», перешла и на самого Сорокина.

Красивая и вполне современная версия учителя истории рухнула в одночасье, когда Сорокин завез на дачу голубей. Дом для отвода глаз построить можно, но голубей держат там, где живут. Там, где душой ты отдыхаешь. Можно любить одну женщину, а жить с другой. Но нельзя любить голубей, а ездить на Канары или Николину Гору. Это березниковцам было ясно. Учитель истории пару дней посопротивлялся, настаивая, что голубятня, мол, это тоже для отвода глаз, но, увидев, как Сорокин по-мальчишески голубей гоняет, как счастьем светится его лицо, согласился, что где-то его собственная версия хромает. И даже высказал предположение, что, видно, «антинародный режим Ельцина» настолько не заинтересован в борьбе с преступностью, что и прокурорским чинам зарплату платит мизерную.

Сорокин был человек закрытый. Во-первых, много знал. И давно. Во-вторых, он, в прошлом прожженный оперативник, а теперь чиновник высокого ранга, хорошо понимал, что лишнее слово — это не лишний кусочек золота, а лишняя опасность по жизни, которая когда-то где-то, но лягнет тебя. Только с Розой и Сеней — соседями напротив, он иногда позволял себе чуть-чуть пооткровенничать. Евреев он вообще не боялся, поскольку твердо знал, что они сами люди пугливые и никогда ничего сознательно не сделают, чтобы нажить себе врага. С ними, кроме того, всегда было интересно, поскольку по любому поводу они начинали спорить. А с этими было хорошо еще и потому, что они искренне восхищались его простотой и доступностью, а ему очень нравилась роль доброго сильного старшего брата. Роза при этом была язвительна и остроумна, совершенно не заискивала перед Леонидом Ильичом и, разумеется, не пропускала случая проехаться по поводу столь доперестроечного имени-отчества. Сорокин охотно похохатывал над ее репризами о его светлом будущем в случае возврата коммунистов, про себя отмечая, что Мюллер был прав — сыщики нужны при любом режиме. Как бы их ни величали по имени-отчеству. В худшем случае, можно вернуться на «оперативку». Туда его всегда возьмут.

Однажды на каком-то совещании по борьбе с экстремизмом, где обсуждалось очередное выступление баркашовцев и пассивность местного начальника УВД, неожиданно Сорокин, который не курировал это направление и потому обычно тихо дремал с открытыми глазами, вдруг вызверился, попросил слова и выступил в свойственной ему манере — резко, четко и с конкретными предложениями кадрового характера. Начальника УВД сняли с работы, губернатор края потом поднял скандал, Министр внутренних дел на Сорокина обиделся за наезд на его кадры, а некоторые сослуживцы стали посматривать на Сорокина косо — чего это он за евреев заступается. Сорокин пару недель на себя злился и к Сене с Розой не заходил, поскольку именно они были косвенной причиной столь необычного для него поведения. Просто во время того совещания он зримо представил себе, как эти недоучки-пэтэушники громят дачу его

соседей, а вечно неунывающая Роза пытается загородить своим не в меру большим телом любимого Сенечку. И вообще, ему везло — он встречал хороших и умных евреев, хотя и привык с самого детства полагать, что таковых не бывает. Ну за очень редким исключением. Не любил он евреев тех, что записывали себя русскими. За трусость не любил. За предательство. Виноват — отвечай. Еврей — так и скажи. После относительно близкого знакомства с Розой и Сеней что-то изменилось в его представлениях о добре и зле, стало непривычным, и это его раздражало.

Когда злость на самого себя прошла и соседи-евреи были прощены, Сорокин почувствовал какую-то вину перед ними. За что на них-то злился? Тут ему как раз с родины привезли вяленой рыбы, и он в субботу к обеду пошел к ним. Сеня обрадовался гостю, побежал к холодильнику за пивом, а Роза принялась потчевать гостя накопившимися за две недели анекдотами. Сорокин всегда удивлялся ее подбору анекдотов: то тонких и ему не всегда понятных, то сальных, почти казарменных. Ну а то, как Роза материлась, — просто вызывало у него чувство уважения и иногда зависти.

Сорокин решил искупить свою вину. А как? Захотелось сделать что-нибудь такое, что для других делать бы не стал. Пооткровенничать. Не о работе, разумеется, — об одном говорить было нельзя, о другом, мягко говоря, и не хотелось. А вот о том, что любил, что оставалось его личным, только его, чего ни дочь, ни жена в разумение взять не могли, — об этом хотелось поговорить. И Сорокин рассказал, что с самого детства мечтал завести голубятню, но родители не разрешали. А у соседского мальчишки была. А у него — нет. А потом многие годы, когда он сам решал свою судьбу, да и не только свою, было нельзя — начальник. И его начальники могли посчитать голубей мальчишеством и дать по башке. Но по башке ему всегда было за что получать, и обзаводиться лишним поводом казалось не резон. А вот теперь он наконец добился того положения, что может держать голубей, и плевал он на всех. Ну не станут же Генеральный прокурор или Президент его за голубей отчитывать? Хотя на Генерального, по большому счету, ему плевать. Генеральный в политику играет, компроматы копит, а он — Главный Сыщик Страны. Можно и голубей погонять.

Сеня слушал с интересом, поддакивая и кивая головой, а Роза ехидно улыбалась, помалкивала, а в конце выдала: «Так что ж, Ильич, получается, что вы всю жизнь людей в тюрьму сажали для того, чтоб к пятидесяти пяти заработать право голубей на шест сажать? Надо было в адвокаты идти — гоняли бы себе голубей с института и до пенсии».

Сорокин привык к Розиным подначкам, но тут его задело. Он — о самом сокровенном, а она издевается. Но Роза так искренне сама смеялась, что обида тут же прошла, а ее колышущаяся грудь шестого размера, всегда вызывавшая его восхищение, и вовсе отвлекла от грустных мыслей о стольких годах самоограничений... Тем более, что самоограничения эти, если по-честному, голубями и ограничивались.

Алевтина, жена Сорокина, на даче появилась всего раза три-четыре. Отметилась, обозначила, что Сорокин занят и нечего к нему подъезжать другим бабам, и успокоилась. Сбежав из родной деревни в восемнадцать лет, она вовсе не хотела завершать свой жизненный круг опять в сельской скукоте. Потрудившись недолго отделочницей, она в девятнадцать вышла за Сорокина и с тех пор работала его женой. Любви особой за двадцать семь лет совместной жизни не осталось, но появилась привычка, забота и что-то еще, чего словами не определишь. Как-то дочь спросила Алевтину: «А что для тебя отец?» «Папой» она Сорокина не называла никогда. Алевтина, подумав недолго, ответила: «А он как третья рука. В жизни помогает, заботы требует. Привыкла так, будто и родилась уже с ним вместе». А про себя удивилась: «А ведь точно — рука. Не болит, и не думаешь о ней. Пользуешься и пользуешься. Иногда маникюр сделаешь и вообще за внешним видом следишь, чтобы перед подругами стыдно не было. А ведь отнимут, и как жить дальше — не придумаешь».

Лишь однажды в Алевтине проснулся «зов предков». Когда Сорокин сообщил, что завел на даче голубятню, Алевтина то ли из вредности, то ли вспомнив босоногое детство, то ли от обиды, что о ее прихотях Сорокин не подумал, потребовала, чтобы на даче были гуси! Сорокин, мужик серьезный, по мелочам спорить не любил, правда, по серьезным вопросам он тоже не спорил, даже не обсуждал их с женой — просто делал, как считал нужным, и все. Гуси — мелочь, почему не завести. Внизу, под голубятней. Его даже веселила мысль, что его голуби будут гадить на головы ее гусей. Была в этом какая-то жизненная сермяга.

Алевтина приехала на дачу, гусей посмотрела и потеряла к ним всякий интерес. Сорокина забавляло, что ей и в голову не пришло, как он над ней пошутил, разместив голубятню, с дырчатым-то полом, над этими глупыми крикунами. Сама Алевтина кричала редко. Попробовала пару раз в молодости, но быстро поняла, что это дело и бесполезное, и опасное. Каждый раз ее базар заканчивался встречей с сорокинским кулаком, чего и здоровому мужику бывало всегда достаточно, чтобы понять, в чем и насколько он не прав.