В ожидании К.
Шрифт:
Наконец он ударил кулаком по подлокотнику и встал. Боль пульсировала и переливалась всеми оттенками алого.
— Это позор! Поз-зор!.. Эт-ты-ты-то… — он почувствовал, что впервые за все эти годы голос вот-вот сорвется. Дернул головой и пошел к выходу.
Почти не хромал.
Позади вдруг стукнула спинка сидения, потом еще одна, потом — словно посыпался крупный град. Несколько рядов дружно встали и шли вслед за ним — молча, спотыкаясь во тьме, наталкиваясь друг на друга, совсем не величественно. Ветераны, из которых он, наверное, не узнает ни одного.
На миг почувствовал,
Боль раскалилась, перелилась из алого в ярко-белый. Запульсировала в такт сердцу. Он понял, что долго не продержится, и пошел быстрее: не хотел, чтобы видели его хромающим, чтобы догадались.
Уже у дверей сообразил, что именно смутило тогда в фойе: запах. Откуда-то ощутимо тянуло виргинским табаком. Когда дверь приоткрылась, старик на мгновение увидел в первом ряду знакомый силуэт. Крокодил словно почуял его взгляд: повернул голову и едва заметно кивнул.
Сжав кулаки, сцепив зубы — зашагал от кинотеатра к метро. Сегодня, понимал, не до прогулок.
На станции было неожиданно людно — в такое-то время!.. Откуда-то набилось множество зевак, репортеров, он сперва решил: по случаю премьеры, — а потом уже, из отдельных реплик, понял: наконец открыли переход с этой линии на соседнюю. Закончили, стало быть, ремонт. Это было ему удобно, и старик встал на медленно ползущую ленту эскалатора.
Отремонтировали с размахом, на славу. Молочный мрамор, мозаичное панно, в нише — усатый бюст. Старик даже не сразу сообразил — чей.
Двое старшеклассников в пестрых майках и мешковатых штанах стояли, сунув руки в карманы, качали головами. Один все время почесывался и хихикал, другой щелкал «мыльницей». Золотые буквы бликовали, особенно заглавная «Т».
Мимо спешили пассажиры, невольно толкали старика. Некоторые притормаживали, приглядывались к бюсту и шли дальше, старались не оглядываться.
Старшеклассники наконец тоже двинулись к ступеням.
— Прикольно, — сказал один, шевельнув неожиданно длинным носом. — Я про такого и не слыхал.
Второй почесался и махнул рукой:
— Да это какой-то из прошлого века. Ветошь.
Он задел старика локтем и вежливо извинился.
Тот постоял еще минуты три и зашагал к спуску на перрон. Теперь уже приходилось хромать, иначе не мог.
В вагоне, когда вошел, какая-то пигалица вскочила и кивнула ему. Сперва и не понял, чего хочет.
Впервые в жизни ему уступали место.
Он помедлил и сел.
В городе пахло зверинцем. Везде; запах преследовал старика, куда бы тот ни шел. В жэке, где он снова пытался узнать об обещанных мэром льготах для ветеранов. В знакомом уже кабинете Федеральной миграционной. В метро, в трамваях, в булочной, даже возле Исаакия.
Только на Троицком, когда дул сильный ветер, запах на время исчезал. Старик ходил сейчас с трудом, но старался бывать здесь. Смотрел на шпиль, как делал это уже годы и годы. Вспоминал.
Прошло дней шесть в бессмысленных мытарствах, в собирании
пустых справок, в очередях. Он не привык к такому положению дел. По-прежнему никто не узнавал его — даже те, кто всего пару недель назад лебезил и заискивал.То, что все вокруг относились к нему благодушно, только еще больше выводило из себя: в благодушии этом мнилось что-то механическое, инстинктивное.
Вечерами он сидел перед телевизором с книжкой в руках. Что-то писал на полях, засыпал прямо в кресле, потом его будил очередной телефонный звонок, старик вставал, выключал телевизор и ложился. Трубку уже не брал.
В четверг вечером его снова разбудил звонок — но звонок в дверь. Он зачем-то накинул на плечи пиджак (медали, как надел на премьеру, так и не снимал, чего не делал уже давно); сощурив глаз, поглядел, кто там.
Какая-то женщина, под пятьдесят, прилично одетая, без пробников, без анкет, без дежурной улыбки. И выборы, кажется, еще нескоро.
Он отпер.
— Здравствуйте, — неуверенно сказала она. Было видно: уже жалеет, что пришла. — Простите пожалуйста, мне нужен Иван Корнеевич Васильчиков.
— Слушаю, — кивнул он, словно это был телефонный разговор. — Говорите.
— Вы — Васильчиков?
— Я.
— Вы, простите, ничего в последнее время не теряли?
— Терял, — сказал он и наконец-то догадался посторониться. — Вы входите, что ж я вас на пороге держу.
— Да я ничего, — отмахнулась она, — мне еще к внукам сегодня. Так вы?..
— Паспорт я потерял. И не только, там был целый ворох документов. Неужели нашлись?
Гостья порылась в дамской сумочке — потертой и чуть великоватой для нее.
— Вот, — сказала, — возьмите. Мне вчера какой-то Кенгуру занес, нашел у нас возле мусорного ведра, рядом с окошком для посылок. Я на почте работаю, в Академическом, может, бывали у нас?..
Он бездумно покивал. Взял в руки паспорт, перелистнул пару страниц. Все на месте.
— Вы просто на фотографии совсем другой, — сказала женщина. — Так вас и не узнать.
— Какой?
— Ну… как с плаката. Такой весь… На деда моего покойного очень похожи. Не внешне, а, знаете… Взгляд у вас настоящий.
— На фото? — уточнил он.
Гостья смутилась, заизвинялась и, протиснувшись в дверь, грузно зацокала по лестнице.
Не обращая внимания на пиликанье телефона, старик запер дверь и лег; оставил включенным только торшер. Обнаружил, что по-прежнему сжимает паспорт в руке, помедлил и решительно сунул под подушку. Так и заснул, не вынимая оттуда руки.
Утром позвонил Ляле.
— Ну слава Богу, Ванечка, я уж думала всякое! Ты почему трубку не берешь? Я тебе звоню-звоню… Что? Нашлись? Вот чудеса-то! А говорят, в наше время не бывает честных людей.
— Нынче же иду разбираться по поводу льгот на платежи. Теперь-то они по-другому…
— Не надо, Ванечка, не надо, милый. Я уже все решила. Хотела с тобой посоветоваться, но видишь, как оно вышло-то. Так даже лучше, пожалуй. Уже и покупатель есть, представь. Алиночка меня ждет, билет я купила… завтра пойду за подарками внукам, заказали мне… — она чуть смущенно засмеялась. — Мы о таких в детстве и думать не могли…