Чтение онлайн

23 марта. Потепление вызвало туманы. Они наползают с моря. Все тонет в молоке, даже не видно Петропавловской крепости. По толстому стеклу иллюминатора змейками стекают тоненькие струйки.

Гитлеровцы, полагая, что в тумане наши наблюдатели не увидят вспышек, открыли сильный артиллерийский огонь по Балтийскому заводу и кораблям, стоящим рядом на Неве. Два тяжелых снаряда угодили в линкор «Октябрьская революция». Корабль был не виден, а в него все же попали. Значит, противник пристрелялся. Нашим кораблям грозит серьезная опасность. Правда, повреждения на линкоре невелики.

26 марта. Сегодня был обстрелян наш самый крупный минный заградитель. Ни один снаряд не попал в корабль, но несколько разорвались рядом. Осколками посечен борт. Хорошо, что нет пробоин в подводной части, не придется расшивать листы и заново ремонтировать.

Теперь нет никаких сомнений, что гитлеровцам хорошо известны стоянки кораблей. Скорей бы вскрылась Нева! Пора уходить с насиженных мест.

31 марта. Целые дни ленинградские женщины копошатся на улицах и во дворах, убирая побуревший грязный снег. Погода стала переменчивой, то светит солнце, то налетает пурга, то оттепель. У многих насморк и кашель. Не началась ли эпидемия гриппа?

Из Москвы прибыл в Ленинград начальник Главного политического управления Военно-Морского Флота армейский комиссар второго ранга Рогов. Он собрал писателей-балтийцев и поинтересовался, чем мы дышим.

Вишневский доложил о деятельности своей группы при Пубалте, а об одиночках, работающих в боевых частях, ничего не сказал. Пришлось мне вспомнить, как трудились мы — редакторы многотиражек. Рогову мое выступление понравилось.

В перерыве ко мне подошел полковой комиссар из Главного политуправления и сказал:

— Готовьтесь к отъезду в Москву. Забираем в отдел печати. Будете передавать свой опыт многотиражкам всех флотов.

Это меня ошеломило. Я не собирался покидать Ленинград.

— А, нельзя ли обойтись без меня? Мне хочется пробыть на Балтике до конца блокады.

— Не желаете в Москву? — удивился полковник. — Думаете, что мы там баклуши бьем?

— Этого я не думаю, но писателю важней остаться здесь…

— Ничего не выйдет, — ответил москвич, — приказ армейского комиссара. А на флоте, как вы знаете, приказы не обсуждаются, а выполняются.

4 апреля. Прошло три дня. Я уже решил, что про меня забыли и оставят в покое. Но не тут-то было. Секретарь политотдела принес телефонограмму. Мне предписано немедля явиться в отдел кадров Пубалта к батальонному комиссару Ракову.

С большой неохотой пошел в Пубалт. Там меня встретил сухой и строгий батальонный комиссар.

— Вы почему не являетесь за предписанием? — грозно спросил он. Особого приглашения ждете?

— Меня никто не вызывал.

— Но вас же предупредили?

— Это был ни к чему не обязывающий разговор.

— Запомните: разговор старшего всегда обязывает, никто вторично напоминать не будет.

Протянув заготовленную бумагу, он сказал:

— Отбыть немедля.

— На чем же я выеду из Ленинграда?

— Не знаю, транспортом не занимаюсь. Но если вовремя не явитесь, пеняйте на себя, — предупредил

Так он сумел превратить выдвижение в наказание. Водятся у нас еще такие службисты.

Весь день я бегал по флотским учреждениям, прося помочь отбыть в Москву, но никого мои заботы не трогают. Я уже отрезанный ломоть. Единственное, что мне удалось сделать, — это вызвать с моими вещами и аттестатами из Кронштадта Клецко.

5 апреля. Вчера я распрощался со всеми на «Урале», но едва спустился с трапа, как заверещали звонки громкого боя и раздался сигнал воздушной тревоги.

Был седьмой час вечера. Я перебежал к решетке Летнего сада и стал смотреть: откуда появятся самолеты?

Справа затарахтели зенитки. И я увидел тучу «юнкерсов». Они летели с востока вдоль Невы. Создавалось впечатление, что с огромной горы словно на салазках скатываются вниз бомбардировщики. Да не просто, а нацелясь на определенные корабли.

Послышался холодящий кровь отвратительный вой падающих бомб. Подо мной дрогнула земля и затряслась. На Неве стогами вспучивался лед и высоко вверх взлетали голубые задымленные фонтаны.

У всех мостов и на кораблях закашляли и заливчато залаяли зенитки, сливаясь в дружный хор. Они испятнали комками разрывов все небо. Казалось, что не осталось просветов, в которые могли бы проскочить бомбардировщики, а «юнкерсы» все же прорывали огневую завесу и устремлялись к кораблям, мостам и заводам.

Такого большого налета на Ленинград давно не было. Прижавшись к именному столбу ворот, задыхаясь от волнения, я наблюдал, как сваливаются в пике и взмывают «юнкерсы» над теми участками Невы, где стоял линкор, крейсеры, миноносцы. Как рвутся бомбы около «Полярной звезды» и выводком ее стальных птенцов — подводных лодок, жавшихся к гранитной стенке.

Я ждал, что сейчас полетят в стороны черные обломки и запылают пожары. Но ни один корабль еще не тонул. С зенитных площадок, окутанных пороховым дымом, комендоры яростно отбивались.

К вою бомб вдруг присоединился хлесткий свист тяжелых снарядов, падавших в тех же направлениях, что и бомбы. Гитлеровцы, видимо, спешили воспользоваться неподвижностью кораблей, чтобы одним комбинированным ударом уничтожить их.

В ответ басисто заговорила наша тяжелая артиллерия. Грохот стоял такой, что я не слышал ни звонких команд на «Урале», ни гудения моторов самолетов.

Налет длился не менее часа. Затем стрельба мгновенно смолкла и в небе трубно загудели наши «миги», рыскавшие меж высоких облаков.

На этом я ставлю точку. Все четыре тетради оставляю дома. Не буду же я таскать их с собой по всем флотам.

6 апреля 1942 года. Вечер и ночь я провел не на корабле, а дома. На кухне было тепло, так как женщины по случаю пасхи днем топили плиту щепками и мусором.

Ужинали мы по-праздничному. На стол я выложил весь мой сухой паек, выданный на дорогу: галеты, банку мясных консервов и сухой яичный порошок.