Чтение онлайн

И самое, пожалуй, главное: я все-таки чувствую, что изменения происходят. И – странно, но правда – ТЕПЕРЬ ОНИ ОТ МЕНЯ НЕ ЗАВИСЯТ. Маховик вертится, весна наступает без моего участия, все понемногу преображается. Этому пока нет прямых доказательств, но я чувствую.

Потому я затихла и жду. Просто иду за этим потоком изменений. Пока он еще тонкий и несмелый, но чем дальше, тем больше и больше подхватывает меня и уносит за собой.

Не знаю, куда. Но он меня несет.

– Но тебе н-нравится? – спрашивает меня Кира.

Не знаю. Пожалуй. Но все-таки страшно.

– Если все это получается легко и не напрягаясь, то, как мне к-кажется, ты в своем потоке, дорогая…

Уф, теперь две другие версии о злобной старухе на Бессарабском рынке наконец-то можно показывать Y.

Версия первая.

«С годами на даму обрушивается множество прискорбий:

редеет прическа и наливается золотом вставная челюсть, расплывается раскормленная утроба и дребезжит вороньим карканьем сквозь одышку некогда мелодичный голосок. Теперь он вырывается из огромного ярко-оранжевого накрашенного рта. Однако же главная неприятность стареющей матроны – это ее характер. С возрастом он деградирует и деклассирует, и уже сложно узнать в этой самой матроне некогда ослепительную кокетку, сводящую с ума однокашников, молодых полюбовников или влиятельных хахалей. К шестидесяти медленно, но верно ослепительная кокетка превращается в танк, хилый и мощный одновременно. Он беспомощно разражается ругательствами на все, что видит, словно наводит на окружающих пушку, ибо считает, что «знает жизнь» и всегда прав.

Пушка эта растет у танка в течение всей жизни. В юности это всего-то малюсенький тонюсенький револьвер Флобера, и наставляется он лишь в исключительных случаях: когда хочется на танцы после полуночи или норковую шубку. Впоследствии он эволюционирует до пистолета Макарова, и уже требует от сына, дочери и мужа всех заработанных денег и беспрекословного служения и послушания. По мере выпадения зубов и увеличения задней части танка в размерах его пушка эволюционирует и дальше – вначале превращается в автомат среднего калибра, далее калибр наращивается, и, наконец, выкатывается готовая к бою зенитная установка. Эта установка означает буквально следующее: «В то время как друзья и однокашники неотвратимо хотели себе лучшей жизни, делали ставки и авансы, мечтали и дерзали, я, рыжеротый танк, сидел в засаде, притихший и испуганный, и только тайно завидовал смельчакам. Эта зависть, эта ненависть к ним и – скрытая – к себе (за малодушие) росла, распухала и заливала внутри все артерии, вены, мысли, чаяния и надежды». Когда же ими танк был полностью затоплен, зависть и ненависть стали низвергаться на семью, родственников, друзей и знакомых. Пострадавшие в обстрелах отказываются впредь общаться с танком, и ему, жалкому, смешному, невероятно одинокому и кукольно-грозному, только и остается, что катиться по дороге и громко лязгать ржавеющим металлом. Пока однажды не докатится он до свалки и не замолкнет навеки, превращаясь под снегом, дождем и палящим солнцем в груду оксида железа.

– Тебя тут не стояло, – вот и сейчас рыжеротый танк по привычке взвел на меня дуло своей пушки на рынке в очереди за мясом.

Над прилавком с куриными и свиными потрохами тут же была объявлена боевая тревога. Ощетинились покупатели, с готовностью приосанилась торговка, послышалось устрашающее сопение. У танка от возбуждения блеснули глаза и зашевелилась шевелюра: он-де скоро снова одержит привычную победу!..

Вдруг воздух сотряс предупредительный выстрел. Грозная картечь, с оглушительным треском вырвавшаяся из тучного организма танка, прорвала пространство рынка (этого в реальной истории не было, но для тренировки в красном литературном словце автор сознательно допускает искажение действительности. – Примечание автора). Поле боя накрыло газовой атакой. Рыжеротый танк завопил: «Замолчи, дурачина!..» – и было непонятно, к кому именно он обращается – к себе самому или врагам на баррикадах (у прилавка) .

А на баррикадах же над танком смеялись и грызли семечки. Танк ретировался, протрусив к выходу, словно крупный ишак, оставляя за собой тонкий аромат гниющей капусты.

Занавес».

– Витиевато, но недурственно, – заявляет Y, когда я заканчиваю, и протягивает мне ложечку со сгущенным молоком. Он раскинулся на диване, выложив ноги на кофейный столик, в легком забытьи монотонно пошкрябывая свой лысый череп.

Y смотрит в потолок – слушает.

Я слизываю молоко, запиваю чаем и липкими губами целую его плохо выбритую щеку. Я корпела над этими абзацами несколько суток, вписывая и вычеркивая, заменяя, обновляя и оставляя отдельные слова и целый фразы.

– Та-ак… А тебе как самой?

– Не знаю. Я правда старалась. Люблю, когда идеально.

– Стоп, стоп, стоп, – Y призывно-категорично поднимает руку. – А вот этого абсолютно и полностью не надо. Не надо.

Я недоумеваю:

– Что плохого в том, чтобы все было хорошо?

Y говорит:

– Читать наставления – не мое, но поверь моему скромного опыту: в перфекционизме – а ты им точно страдаешь, – в стремлении к идеальному много коварного.

Быть лучшей в агентстве, в пиаре, в отношениях, а теперь вот и в литературе – действительно классная цель.

На последних двух словах интонация Y набирает верхних нот: здесь точно должно быть «но». Его кустистые брови немного приподнимаются, лоб ползет к макушке. Я прыскаю со смеху, но тут же умолкаю, чтобы не сбивать с мысли. Сижу, удобно устроившись у Y на коленях.

В комнату, где мы укрылись с самого утра, уже неспешно, но неотвратимо вползает вечер. Сумерки покрывают диван, кофейный столик, стол со стулом и мое трюмо. Тускло отблескивают в последнем свете дня флаконы духов, матовым невнятным силуэтом виднеется керамическая ваза. Акварельные пейзажи на стене тонут в вечернем полумраке. Сумерки уже поглотили шкаф в глубине комнаты и постепенно подбираются к креслу.

За окном все ярче разгораются миллионы мелких желтых точек, они стройными колоннами облепляют проспекты, взбираются на высотки и мачты мостов, неровно покрывают холмы в отдалении. Вскоре улицы города начнут наводняться пешеходами, автомобилями и автобусами, заскрипит в вечерней суматохе переполненное метро – клерки тысячами сыпанут из офисов и потянутся штурмовать городской транспорт и шоссе, ведущие в отдаленные массивы города.

Мы же с Y, с утра укрывшись в мирке моей квартиры, бесконечно далеки от столпотворения киевского часа пик. Перед нами лежат раскрытые Булгаков, Гашек, Остап Вишня, Хемингуэй и Ивлин Во. Чуть далее – пустые тарелки из-под борща и не осиленная до конца пицца, печенье, сгущенка и чайный заварник. Все это уже тоже накрыл сумрак.

Четко я вижу только лицо Y. Оно очень красиво, вдруг думаю я. Грубоватое, неправильной формы, однако же есть в нем какая-то потрясающая гармония, которая привлекает и завораживает, и не хочется отводить взгляд.

– Но, – продолжает он, – если вовремя не остановиться в своем стремлении к лучшему – максимальному из возможных – результату, это может изматывать, ведь на карту поставлено слишком многое. Но еще хуже – это может начать очень сильно тебя тормозить. Я тоже когда-то думал: «Мне нужен бестселлер. Мне обязательно нужен бестселлер – только лучшая книга. Только лучшая или вообще никакой!..». Эта философия максимализма, это «все или ничего» – поверь мне, абсолютный и полный тупик. Потому что ты, или давай говорить «мы», ведь в той или иной степени это касается многих, меня тоже, – так вот, мы нередко начинаем все откладывать на потом. Чтобы написать ту самую «идеальную» книгу, не знаю, там, сделать, к примеру, идеальную свадьбу, стать новым Сергеем Бубкой или Моцартом, – мы внутренне ждем, что вот-вот созреем, дорастем, соберемся с духом. А то и наступят какие-то «идеальные» условия. Вроде того, что когда построим дом или найдем идеальную работу, только тогда подумаем о свадьбе; или когда-нибудь, когда найдем «своего» тренера, начнем усердно заниматься, или только тогда, когда закончим все немыслимые курсы писательского мастерства, начнем писать – и так далее.

Y прикрывает глаза (под моим внимательным взглядом?) и продолжает:

– А в результате – что? Во-первых, на собственное созревание и на ожидание «идеальных» условий тратится много драгоценного времени, и все время желания откладываются на потом. А они, эти обстоятельства или требуемое внутреннее состояние, могут никогда и не наступить. Тем временем желания просто перегорают, оставляя в душе горечь несбыточного. Если не устраивает никакой результат, кроме максимального, то сам процесс, например написания книги, тренировки и так далее, настолько изматывает, что легче совсем бросить и не париться. Ведь нет удовольствия, нет творчества, нет энергии двигаться вперед. А есть только тиски максимального результата. За это я, кстати, не люблю, нынешнюю религию «поклонения успеху», когда совершенно необходимо быть лучшим – быть совершенным. Совершенным солдатом успеха.

– Ура – не одна я вижу в нынешней успехологии заговор против нормального человека!

– Да, ненавижу. Еще неизвестно, скольким эта новая религия помогла, а скольких – загубила. Так что просто пиши и не томись. Пиши. Издавай то, что получится, – с ошибками и промахами, неуклюжими эпитетами и странными аллегориями. Мир не рухнет, а ты набьешь руку.

– Ладно, – говорю я. – У меня есть еще история вторая.

– Давай.

– В воскресенье в четырнадцать двадцать подхожу к Бессарабскому прилавку. Хвосты, рога, копыта и трое несчастных с посиневшими от холода носами разглядывают все это через стекло. Оцениваю обстановку: две дамы увлечены котлетами и так обстоятельно их обсуждают, что начинает тошнить. Третья дама сосредоточена и озабочена, поджаты губы, берет сполз набекрень. Подождав немного, втискиваюсь в очередь – худая прыщавая молодуха с бестолковой шапчонкой на голове торчит где-то с другой стороны, намерения ее туманны.