Чтение онлайн

Она ударила его… Волк завыл, чувствуя себя преданным. Давид понимал его. Ощущение было такое, словно между лопаток вогнали нож.

Он взял себя в руки, не позволяя мыслям пробраться в заполненный темнотой мозг. Голос прозвучал хрипло и тихо:

— Собирайся, я отвезу тебя домой. Ночью здесь бывает опасно.

Давид сделал шаг назад, на что-то наступив. Под подошвами туфель перекатывались из стороны в сторону грязные кисточки.

* * *

Аня чувствовала себя лунатиком. Она вроде бы и проснулась, но все же до сих пор пребывала во сне. В том старом, самом первом увиденном здесь. Она точно так же сидела в машине, мчащейся на невероятной скорости по темной ровной дороге. Только тогда водителем был Виктор, а сейчас — странный и пугающий незнакомец. Давид Озеров. Артур рассказал ей о нем. Аня подавила истерический смешок. Она представляла себе низкорослого пухлого мужичка, трясущегося над молодой

красивой женой, вечно потеющего и пытающегося скрыть раннюю лысину. Тот, кто ворвался утром к ней в дом, был наглым мудаком, привыкшим к тому, что весь мир вращается вокруг него. Аня чуть повернула голову, чтобы видеть его профиль. Художница в ней признавала, что он очень красивый мужчина. Крупный прямой нос, упрямый, выступающий вперед подбородок, прямой, четко очерченный рот. Смуглая кожа покрыта колючей щетиной, которая исцарапала ей лицо. Он был полностью сосредоточен на дороге. Брови нахмурены. Ветер треплет темную, чуть длинноватую челку. Никаким «начальником колхоза» он не был. По словам Артура, Давид являлся наследником огромного бизнеса. К тому же ему принадлежало несколько земельных участков в Крельске. Поэтому он вполне мог называть себя хозяином деревни. Самоуверенная грубиянка Юля оказалась его сестрой. В их родстве сомневаться не приходилось. И дело не только во внешнем сходстве. Наглость и чувство превосходства над остальными были, наверное, их семейными чертами. Но в самоуверенности Давид заткнул сестру за пояс. Самодовольная наглая ухмылка, кривившая его губы утром, вызывала в Ане лишь одно желание: со всей силы врезать ему по зубам. Она не помнила, чтобы когда-либо испытывала подобные эмоции. Аня боялась насилия и презирала людей, которые до него опускались. А в результате сама ударила его. Пятна засохшей крови на воротнике когда-то идеально белой рубашки заставляли ее испытывать жгучее чувство стыда. Жар прилил к щекам, и Аня прокляла собственную неспособность скрывать чувства. Она хотела забыть о том, что случилось в заброшенной деревне. Но попытки одержать верх над разумом оказались такими же жалкими, как и она сама. Никто после Виктора не целовал ее — никто даже не предпринимал попыток это сделать. Аня смирилась с мыслью, что непривлекательна для мужчин. Может ее предназначение вовсе не в создании семьи, а в чем-то другом? Она с завистью смотрела на обнимающиеся парочки и делала вид, что ей все равно. Погрузившись в работу, Аня переставала чувствовать себя одинокой и никому не нужной. Но появление Давида разрушило иллюзию, которую она создала. Он целовал ее так, что сердце разрывалось на части. Аня не понимала, зачем он это сделал. Хотел напугать? Или пытался выместить на ней свой гнев? А может, это был своеобразный способ наказания за то, что пришла туда, куда «не следовало»? Аня терялась в догадках. Несмотря на отвращение, которое испытывала к нему, в душе теплилась надежда: он поцеловал, потому что она ему понравилась. И если бы она его не остановила, неизвестно, чем все это кончилось. Все получилось случайно… Она пыталась сопротивляться, пыталась убедить себя, что его прикосновения ей противны. Но от того, как он прижимал ее к себе, как мучил ее губы, между ног становилось влажно. В его поцелуе было все: и страсть, и грубость, и опаляющий жар. Когда язык ритмично врывался в ее рот, Ане казалось, что он входит в нее горячим членом, заставляя кричать от растягивающей боли и желания большего. Она с готовностью раздвинула колени, ища ладонями опору на комоде. И если бы в тот момент ей не попалась плошка, приспособленная под кисточки, скорее всего она позволила бы ему все. Она собрала последние силы и ударила его. Когда он отстранился, сердце перестало стучать. Как будто его вырвали. Аня никогда не ощущала подобной пытки. Во взгляде Давида мелькнуло что-то необъяснимое — как будто своим поступком она предала его, причинила не физическую боль, а более глубокую, душевную.

Аня прижала к груди сумку с собранными в спешке принадлежностями и папку с рисунками, чувствуя, как в животе болезненно пульсирует сдерживаемое возбуждение. Помимо воли она перевела взгляд на его руку, лежащую на рычаге переключения скоростей. Ни на одной из его ладоней не было шрамов. Но Аня упорно изучала длинные пальцы, покрытые короткими волосками. Она не понимала, зачем продолжает смотреть. Он ее унизил. Обидел. Намекнул на связь с Артуром, оскорбил и его. Козел!

— Что ты пытаешься рассмотреть?

Аня вздрогнула от низкого, похожего на рык голоса. Она заглянула в его необычные глаза. Они были светло-карего, почти желтого цвета. Давид медленно и как будто тяжело дышал. Аня пожала плечами и отвернулась к окну, всматриваясь в темную лесную чащу.

— Я задал вопрос.

Аня не удержалась и все-таки повернулась к Давиду. Он смотрел на дорогу. Она вновь пожала плечами:

— И что?

Он дернул головой, впиваясь в нее злобным колючим взглядом. Глаза опасно сверкнули, отражая свет. А может, ей просто показалось… Он остановил машину, резко затормозив. И Аня впервые по-настоящему испугалась: сейчас он выбросит ее прямо в жуткий лес,

как было во сне. Давид навис над ней, упираясь одной рукой в дверь автомобиля. Ее окружили жар его тела и невообразимый мужской аромат. Аня не удержалась и вдохнула. Он пах лесом — его свежестью и дикой свободой. Мхом, золой и кровью. Ее взгляд испуганно метнулся: на виске темнела рана, которую она же и нанесла. Давид тяжело вздохнул, рассматривая ее так же пристально, как и она его:

— В Крельске действуют определенные правила.

Несмотря на страх, который он в ней вызывал, Аня нашла в себе силы иронично вставить:

— И кто же их установил? Не ты ли?

Улыбка, появившаяся на его губах, была жуткой и красивой одновременно. Пряди черных волос упали на лоб, скрывая необычные глаза. Ане показалось, что за ней из темноты и переплетения ветвей следит звериный взгляд. После первой ночи в Крельске она загадала, что предназначенным ей человеком будет тот, кто спас ее из оврага. Тот, на руке которого белел шрам. Тот, кто следил за ней из темноты страшным взглядом. Давид казался воплощением мужчины, которого она себе придумала. Внешне. Потому что внутри он был насквозь прогнившим. Конечно, он мог позволить себе быть самовлюбленным и самоуверенным. Конечно, он вправе был ожидать, что за деньги окружающие будут готовы исполнять любые его прихоти. Конечно, он считал себя хозяином всего и вся. Но это не делало его особенным. Он был мерзким, наглым, отвратительным монстром. И на его руках, наверняка никогда не знавших тяжелой работы, не было никаких шрамов.

Артур спасал людей. А Давид? Что важного в жизни делал он? Превращал существование таких, как она — без денег и связей, в ад? И все же ее потянуло к нему. И от этого, Аня испытывала к самой себе отвращение. Только сегодня утром он бесцеремонно вторгся в ее дом. А казалось, что с того момента прошли десятки лет.

Целую вечность он всматривался в ее лицо, а затем наклонился ещё ниже и… Понюхал шею? Аня вздрогнула. В груди зародилось странное тепло. Тяжелой волной оно упало в живот, заставляя нутро сжиматься в предвкушении. Омерзение. Единственное, что она должна к нему испытывать — омерзение. Но Аня всегда была слишком слабой, неспособной держать удар. Она позволила себе вдохнуть невероятный аромат его парфюма. Его голос, тихий, вкрадчивый и от того, угрожающий, посылал мурашки по ее телу:

— Да, я. — Снова улыбка искривила ровные губы. — Я устанавливаю правила. Я наказываю за их нарушение. Я решаю, кто может здесь находиться, а кого выбросят за ворота.

Аня все же взяла себя в руки. Как бы сильно он ее не привлекал, он был всего лишь богатой сволочью. Той же ошибки, что совершила с Виктором, она не повторит — не позволит красивой оболочке задурить ей мозги.

— Этот дом принадлежит мне. Ни ты, ни твоя сестра не выгоните меня отсюда.

Он снова улыбнулся. На этот раз мягко, почти ласково:

— С чего ты взяла, что я хочу тебя выгнать?

Его ноздри раздувались, как будто он едва сдерживал гнев, но губы изгибались в пугающей улыбке, больше похожей на звериный оскал:

— Где лента?

Аня нахмурилась. Сердце застучало быстрее. Какого черта он прицепился к ленте? В бабушкином доме висел десяток таких же.

— Я могу вынести тебе все ленты из дома. Выбирай любую, если так нравятся. — Аня ухмыльнулась.

Зачем она его провоцирует, если знает, что заведомо слабее. Давид наклонился еще ниже. Теперь его горячее дыхание овевало ее лицо:

— Где та лента? — Он выделил голосом «та», ясно давая понять, о какой именно ленте идет речь.

Аня и сама не знала, чем лента, найденная в старом поселении ее привлекает. Она была достаточно длинной, чтобы походить на ленту из ее сна. Внезапно отрез темного шелка стал для нее слишком важным. Она считала ленту своей.

— Выбросила.

Ей показалось, или Давид тихо зарычал? Кажется, его глаза сверкнули в темноте.

— Не ври мне.

Он ведь не мог на самом деле знать, что она врет? Или мог? Аня в очередной раз пожала плечами.

— Это всего лишь кусок ткани. Чем он так важен?

— Где она?

Аня сжалась на сидении. Он подавлял. Его взгляд обладал странным воздействием. Когда на нее смотрел Артур, Ане казалось, что она тонет. Но когда смотрел Давид, она чувствовала, как в груди расцветает странная дикая потребность угождать ему. Делать все, что ни попросит, лишь бы он был доволен. Прямо сейчас ей хотелось покорно опустить голову, словно она была рабыней у властного господина, и выслушивать его приказания. Она свихнувшаяся дура! Отчаялась найти нормального мужика, создать семью и готова вцепиться в первого встречного.

Изо всех сил сопротивляясь опасной силе его взгляда Аня заставила себя выпрямиться. Грудь коснулась его вытянутой руки, а лицо оказалось слишком близко к его лицу. Но она проигнорировала буйную реакцию тела и вздернула подбородок — пусть катится к чертям со своими необычными глазами и самомнением. Если понадобится, она ударит его еще раз! Покалечит придурка без зазрения совести. Она посмотрела на рану у виска. Странно, но под коркой запекшейся крови не было видно каких-нибудь значительных повреждений.