Чтение онлайн

— Она поймет, кто я?

— Да, — бросает он без объяснений. У меня столько вопросов, что я слишком долго выбираю, с какого начать. — Можете идти, — отрезает он суровее викторианской гувернантки.

Я быстро семеню к двери, но останавливаюсь. — Доктор Карлсен?

Он что-то печатает, не подавая виду, что слышит меня.

— В работе не было оценки.

Он снова смотрит на меня, выглядя искренне смущенным.

— Я её получу?

— Мисс Вандермеер, вы спланировали исследование уровня магистратуры и подробно описали его подводные камни и возможные решения, продемонстрировав владение темой, которого восемьдесят процентов моих коллег никогда не достигнут. Большинство ваших сверстников скопипастили свои проекты

из Википедии, забыв даже удалить гиперссылки. Если бы ваша тема не была так близка к исследованиям моей коллеги, и если бы моя коллега не была невероятно... убедительной, я бы сам затащил вас в свою лабораторию.

— О. Вау. Просто... вау.

— Поверьте мне, когда я говорю, что оценка — это... — Я чувствую в нем тень отчаяния. Бьюсь об заклад, он бы с радостью сбросил с себя это бренное бремя баллов и критериев. — Неважно.

— Если вам всё равно, я бы хотела «A+» (пятерку с плюсом).

Его губы дергаются. — Я передам Отису.

Я сияю. На этот раз доктор Карлсен кивает на прощание. Эффект получается натянутым, будто он выбрал пункт из списка «Как вести себя вежливо», который кто-то нацарапал для него на оранжевом стикере, но мне и этого достаточно.

Я умираю от голода, но к столовой для спортсменов иду медленно — я занята написанием письма некой доктору Оливии Смит.

— Давай на секунду вернемся к той группе прыжков, которую ты упоминала. Обратные?

— Из передней стойки назад?

— Да.

Сэм вздыхает — похоже, она начинает терять терпение по отношению к самой себе из-за того, что никак не запомнит терминологию. Должна признать, это выглядит довольно мило.

— Еще раз извини.

— Без проблем. Названия и правда странные.

— Итак, когда произошла травма, ты выполняла именно прыжок из передней стойки назад. Верно?

Я делаю осознанное усилие, чтобы не начать ерзать. Подозреваю, Сэм как раз такие вещи и подмечает.

— Верно.

— Насколько я понимаю, твоя травма полностью зажила.

— Да.

— Осталось ли что-то — какие-то физические последствия, — что делает прыжки этой группы особенно сложными для тебя?

Боже, как бы мне хотелось кивнуть. Просто до смерти хочется. Вместо этого я растягиваю свое «Нет» так долго, как только могу, и на этот раз не выдерживаю — начинаю нервно вертеться на стуле.

— Ненавидела день фотосессий в начальной школе, ненавижу день прессы в колледже. По крайней мере, я верна своим принципам.

Сомневаюсь, что Виктория или кто-то еще когда-либо произносил слова, под которыми я бы подписалась с большим удовольствием. Хотя Пен лишь жизнерадостно пожимает плечами: — А по-моему, это весело.

Четверг, после тренировки. Вся команда в черных соревновательных купальниках толпится перед зеркалом в раздевалке — тем самым жутким зеркалом, которое магическим образом подсвечивает все поры одновременно. У нас одна отражающая поверхность, две безжалостные лампы на потолке, три неудачно расположенные розетки, четыре плойки, пять прыгуний и двадцать минут, чтобы убедить мир, будто мы не просто ворох спутанных, пропитанных хлоркой волос.

— Если это — веселье, то я, блин, ненавижу веселье, — бормочет Виктория. Она поворачивается к Бри и Белле, которые спорят о технике подводки глаз. — Вы двое можете хоть раз накраситься по-разному? — рявкает она. Близнецы выглядят настолько оскорбленными, что я удивляюсь, как Виктория еще не испепелилась под их взглядами.

— Ладно, а вы что с макияжем решили? — спрашивает она нас с Пен. У меня в зубах зажаты шпильки, поэтому я просто указываю на свою тушь.

— Я думала обмазаться блестками с головы до ног, просто чтобы посмотреть на лицо тренера, — говорит Пен, — но, думаю, повторю тот «естественный образ», с которым

выходила в свет в прошлые выходные.

— Свидание с Блумквистом?

— Э-э... ага. Да.

— Приятно видеть, что твои галлюцинации по поводу расставания закончились.

— Ага. — Пен откашливается.

Бри ахает: — Погоди — ты что, собиралась расстаться с Лукасом? — Вижу, они всё-таки выбрали «кошачий глаз».

— Я... недолго об этом думала. И мы расстались уже неделю как.

— Почему?

Она пожимает плечами: — Радость одиночества. Азарт преследования, ну вы понимаете.

— Может, в следующей жизни ты родишься уткой-кряквой, — ворчит Виктория.

— Кря-кря. — Пен ухмыляется и бросает на меня быстрый, заговорщицкий взгляд. Лгунья из неё так себе, и я не знаю, что меня удивляет больше: то, что она что-то скрывает, или то, что остальные этого не замечают.

Честно говоря, учитывая реакцию Виктории пару недель назад, я понимаю её выбор. К тому же, она и Лукас — своего рода «бренд» кампуса. Может, они готовят почву для официального заявления.

Как обычно, Пен умудряется собраться первой, помочь всем остальным с плотным тональным кремом и вовремя пригнать нас к медиа-группе. Я стою между зеленым экраном и раскаленными студийными лампами с влажными ладонями, выполняя команды фотографа. Улыбнись, покажи бицепс, разведи руки, махни ногой, подпрыгни. Это даст низкооплачиваемым SMM-менеджерам хоть какой-то материал, если я когда-нибудь выиграю соревнования — что маловероятно, учитывая, что прыжок из передней стойки назад, который я пробовала сегодня утром, превратился в воздухе в обычное «бомбочкой». Под недовольным взглядом тренера.

Может, они напишут душещипательную статью о «помойке», в которую превратилась моя спортивная карьера. Мое фото попадет в один из тех глянцевых журналов, которые рассылают выпускникам Стэнфорда для поднятия школьного духа и выманивания пожертвований. «Познакомьтесь с девушкой, чей мозг команда дипломированных неврологов признала стихийным бедствием. И дайте нам денег».

Даже когда я выхожу из света софитов, я всё еще чувствую себя неуютно уязвимой. Большую часть времени я провожу в купальниках, которые так и норовят врезаться куда не надо, и в водном спорте мало места для стеснительности — атлеты постоянно шлепают по бортику под ярким, беспощадным солнцем, где каждое несовершенство выставлено на показ. Но в бассейне моё тело — машина, важно лишь то, что оно может выполнить. Здесь же я чувствую себя почти непристойно обнаженной. Чем-то, что можно препарировать, тыкать пальцем и разобрать на запчасти.

Не говоря уже о том, что в последнее время моё тело мало чего добилось. Быть хорошей спортсменкой, отличницей, стремиться к совершенству — это были кирпичики, из которых строилась я. Теперь, когда я буксую почти во всём, осталось ли у меня полноценное «я»? Или я просто набор мясных ошметков, выставленных на распродажу по отдельности?

— Ванди? — Рука Пен скользит в мою, темно-красный лак на её ногтях контрастирует с моей кожей. Она тянет меня обратно к зеленому экрану и раздает всей команде очки в форме сердечек. Мою пару она водружает мне прямо на нос. — Командные фото!

Фотограф откашливается: — Мы уже...

— Но не веселые фото!

Он чешет затылок: — Не думаю, что реквизит был одобрен... Но Пен — это лавина обаяния, которой трудно противостоять, а сказать «нет» еще труднее. За кадрами в очках следуют шляпы с пайетками, позы в стиле «Ангелов Чарли», «А теперь еще одно, будто мы бойз-бенд из девяностых, пожалуйста». К концу мы все смеемся, включая фотографа, и я чувствую себя свободнее.

«Если бы ты проводила больше времени с друзьями, — звучит в моих ушах мягкий голос Барб, — ты бы меньше загонялась».