В деревне
Шрифт:
С гимназией связаны первые литературные опыты И. Потрча. 1933-м годом датированы рассказ «Копатели» и повесть «Мужики», опубликованные частично в школьном журнале «Развитие», который Потрч начал издавать с группой сверстников. В нее входили, в частности, писатели и публицисты Иван Братко и Душан Кведер. Журнал публиковал материалы о самых острых проблемах политической и общественной деятельности жизни королевской Югославии. «Роль литературы, — позже писал Потрч, — или печатных выступлений в таком обществе была для нас очевидной и решающей, поэтому мы считали, что заниматься литературой — обязанность борца; мы восставали против окружающей несправедливости, с которой сталкивались на каждом шагу». В конце концов журнал «Развитие» был запрещен, а гимназиста Потрча за распространение коммунистических листовок арестовали, и почти год он провел в люблянской тюрьме, причем большую часть этого срока — в одиночке. Как и для профессионального революционера писателя Прежихова Воранца, как для Цирила Космача, тюрьма стала для Ивана Потрча университетом жизни и школой литературы.
В середине 30-х годов
Так наряду с крестьянской темой, нередко переплетаясь с нею, в творчестве И. Потрча начинает звучать другая, не менее важная для него — тема борьбы югославских коммунистов-подпольщиков. Долг перед погибшими товарищами, память о них, заветы и традиции революции побудили его написать документальную повесть «Преступление» (1955), посвященную последним дням жизни секретаря ЦК Компартии Югославии Джюро Джаковича, зверски убитого в 1929 году королевскими жандармами…
В апреле 1941 года войска фашистской Германии и ее союзников вторглись в Югославию. Гитлер переименовал Марибор в Марбург, сделав его центром присоединенной к «великому и вечному рейху» провинции Untersteiermark — Нижняя Штирия, и «осчастливил» новые земли своим визитом. Начались повальные аресты и облавы на коммунистов и патриотов. Летом 1941 года Потрч был арестован гестапо и отправлен в Маутхаузен, где находился почти два года, — освободили его как подданного «великого рейха», штирийца (в романе так случилось и с Топлеком). И тут же летом 1943 года он вступил в Освободительную армию Словении. Началась напряженная работа в политпросвете, в партизанской прессе, в партизанском театре — вплоть до самой победы. Впечатления военных лет легли впоследствии в основу многих новелл, вошедших в сборники «Безжалостная жизнь» (1965) и «По ту сторону зари» (1966) — некоторые из этих новелл переводились на русский язык, — а также повести «Встреча» (1962).
Послевоенные годы плодотворны для Потрча. Одна за другой выходят его книги: «Мужики» и другие истории» (1946), «Мир на Кайжаре» (1948), «Горицы» (1951), помимо уже названных; ставятся пьесы: «Хозяйство Крефлов», «Лацко и Крефлы», «Крефлы» (1952), «Беда нагрянет — один останешься» (1964). Вокруг его произведений ведутся споры, дискуссии, получают одобрение одни и критикуются другие.
Предлагаемый советскому читателю роман «В деревне» (1954) отразил весь богатый жизненный и литературный опыт И. Потрча и выдвинул его в число крупнейших югославских прозаиков современности. Это традиционно «крестьянский» роман, с его неизбывной, гнетущей стихией деревенской жизни. Роман со всеми особенностями психологического склада, со всеми физическими и нравственными муками («Господи проклятый, почему я должен жить на этом свете? Проклятый! Проклятый! Проклятый!»), со всей тоской по иной, красивой, полной, недоступной жизни. Со всеми деталями быта и сезонных полевых работ, тщательно выписанными пейзажами, с определенной, соответствующей замыслу повторяемостью характеристик, настроений и даже композиционных приемов. Поэтому, вероятно, и от читателя этой книги потребуется особая склонность к неспешному, философскому осмыслению жизни, к раздумьям над ее законами. В этом смысле роман И. Потрча вполне может быть поставлен в один тематический ряд, например, с «Крестьянами» О. Бальзака, «Крестьянином» В. Поленца, «Мужиками» В. Реймонта, хотя проблематика и масштабы здесь совсем иные. И уже сама словенская проблематика определяет живую манеру повествования, заранее программирует его суровый, трезвый, если можно так сказать, социологический реализм, который подчиняет читателя, заставляет его позабыть об условностях литературной манеры и переживать, волноваться вместе с героями книги.
Поэтому очерк творчества Ивана Потрча был начат с самых необходимых, самых основных сведений о времени и месте действия, о той исторической и «географической подкладке всемирной истории», о которой писал еще Гегель и которой в данном случае определяется действие книги, развитие сюжета, действие, как и сама эпоха, достаточно напряженное, достаточно чреватое неожиданными и разнообразными конфликтами. В эти водовороты Южек Хедл и его близкие оказываются вовлеченными, подобно уносимым вешней водой щепкам. И надо отдать должное писателю — он не стремится сделать своих героев лучше, умнее, благороднее, чем они есть, сделать действительность полегче, покрасивее, чем она есть. Но он и не берется судить своих героев. В этом источник притягательности книги, которую хочется прочитать до конца, хотя в общем судьбу ее героев несложно предугадать.
На первом совещании молодых писателей Словении в 1947
году Потрч говорил: «Необходимо выдвинуть требование правдивости, ведь и романтика социалистического реализма не может существовать без правды… нового мира не строят не ошибающиеся ни в чем активисты». Потрч правдив и в изображении обстановки в деревне, правдив и в психологических портретах своих героев. Одним из первых он почувствовал, например, опасность, которую в те годы представляли для крестьянства и в конечном счете для всего государства разного рода приспособленцы и авантюристы (типа Штрафелы), стяжатели и корыстолюбцы, проникшие в партию и злоупотреблявшие ее доверием. Кстати сказать, эта тема очень скоро, на новом этапе общественного развития, была подхвачена другими талантливыми словенскими писателями — Игнацем Копривецом, земляком Потрча, также живописующим Словенские Горицы в своих строго реалистических эпических романах «Дом под вершиной» (1957) и «Дорога не ведет в долину» (1965), и Павле Зидаром, автором импрессионистских по манере, впечатляющих романов «Святой Павел» (1965) и «Отче наш» (1967).Социальные проблемы, с разной степенью внимания и убедительности поставленные или затронутые И. Потрчем, разумеется, можно было бы решить иначе, иными средствами, более густо замешивая краски, но тогда… вышла бы, вероятно, совсем иная книга, где не было бы обжигающей, хватающей за горло суровой правды жизни, — жизни, которая, по словам Потрча, редко когда оказывается милосердной. К его героям она милосердия не проявила.
Было бы несомненным упрощением видеть в романе Потрча одни только социальные механизмы. Они, безусловно, ясны, ими определяется в конечном счете движение сюжета, но писатель с большой осторожностью и высоким тактом их использует, создавая с их помощью как бы задник декораций, в то время как на авансцене у него совсем иные события.
На авансцене происходят события ничуть не менее серьезные, чем те исторические катаклизмы, которым суждено определить судьбу семейства Хедлов, как и судьбу многих их односельчан: того же, например, Топлека или его ровесника Геча, в войне непосредственно не участвовавших и тем не менее ставших ее жертвами. Главное в книге, и этому подчинен замысел автора и все его внимание, — психологические и социально-биологические процессы, происходящие в тогдашней деревне. И здесь Потрч достигает высокого мастерства, особенно при создании женских образов, каждый из которых воистину неповторим и индивидуален. Именно здесь сказывается то значительное влияние русского реализма — Достоевского, Толстого, Чехова «и, конечно, Горького», — о котором, как важнейшем факторе своего писательского развития, много раз говорил Потрч. Его Зефа своей жизненной силой, яростной удалью, любовью и жадностью к жизни, да и своим трагическим концом вызывает в памяти образы лесковской Катерины Измайловой и горьковской Мальвы, которых перемалывает «безжалостная жизнь», подавляя в них малейшую надежду на освобождение. Поэтому в романе женские образы ярки, разнообразны, убедительны и почти все выписаны с глубокой симпатией и сочувствием, в то время как мужские образы контурны и бледны, включая главного героя, слишком уж слабого и инфантильного во всех жизненных ситуациях, кроме одной, приводящей его к гибели.
Пожалуй, и по сей день в Югославии найдется не так уж много книг, в которых столь весомо и впечатляюще сочетались бы высокая мера литературного таланта с социальной зрелостью, с пристальным интересом к современности и стремлением художественно ее осмыслить, как в романе Ивана Потрча. Видимо, зоркость писателя и знание им жизни дали повод известному словенскому критику Антону Слодняку однажды заметить, что именно от Ивана Потрча можно ожидать крупного эпического произведения об эпохе социалистического строительства в Югославии.
Александр Романенко
Иван Потрч
В ДЕРЕВНЕ
Печали по сердцу плывут…
как тучи по ясному небу… Из старинной арестантской песни
I
С самого начала должен я предупредить незнакомого читателя, которому вдруг попадет в руки эта книга, что никогда не написал бы ее, если б в остроге, где мне довелось побывать, не встретил бы деревенского парня родом из Штаерской и если б судьба этого парня, Хедла, как его звали, не потрясла меня до глубины души. Я никогда бы не написал этой книги, если б в тюремной канцелярии, где хранилась картотека и куда меня доставляли утром, чтобы вечером отправить обратно в камеру, у меня не оказалось столько золотого времени… и, наконец, если б мне не было так дьявольски тоскливо, а скверную привычку водить пером по бумаге, признаться, я уже давно приобрел.
Сперва из этого Хедла с трудом можно было вытянуть словечко, и мы готовы были поверить, что его погубили женщины: ведь мы только и знали о нем, что он придушил какую-то из них. Однако нескончаемо долгие воскресные дни сделали его помягче; несколько воскресений подряд он просидел на нарах, всегда в сторонке, только недоверчиво зыркал по камере, как посаженная в клетку лисица, и глаз его почти не было видно из-под рыжих бровей… Несколько воскресений он выл; тогда мы собирались ему врезать, колотили в дверь камеры и звали надзирателей, а потом вдруг в один прекрасный день он вместе с нами полез на решетку. Но если мы залезали на окно перемигнуться с девчонками из противоположного корпуса, а потом отмочить соленую шуточку, чтоб камера содрогнулась от хохота, то Хедл цеплялся за решетку молча, точно его сушиться на гвоздик подвесили.