Чтение онлайн

Это звери, и они сожрут все, что не убежит.

Сегодня ночью для них настоящий пир.

На улице повсюду трупы - легко насчитать тринадцать Джонни Джихадов, мрачных солдат моджахедов, разорванных в клочья из пулемета "Брэдли". Тех, кого не изрешетили, не продырявили и не расчленили на куски, добили тяжелым огнем из пулеметов М2 калибра .50, разрезавших их пополам, словно бумажных кукол в черных одеждах. Окончательный удар нанесли малокалиберное оружие и гранаты. Первое било с такой силой, что мертвые вставали и плясали жуткий танец смерти, а второе раскидывало останки, как кусочки пазла.

И вот теперь...

идут собаки, слюнявые, жаждущие человеческого вяленого мяса.

Полдюжины псов, порода неизвестна и непознаваема. Они словно вытекают из ночи, скользкие тени, смазанные мраком. Не теряя времени, они вгрызаются в пиршество, пуская слюни и хрипя, зубы скрипят о кости и хрящи. Лакающие языки слизывают лужи крови.

– Чертова хрень, - говорит Чувак.
– Разрешите их завалить, сержант?

– Нет. Начнем палить - и каждый песчаный ублюдок в округе узнает, где мы, - отвечает Пшеница.
– Американцы пришли, замесили пару врагов в этой мертвой деревушке и свалили. Вот что должен знать враг. Здесь никого нет. Им безопасно выйти за своими мертвыми, а когда они это сделают, мы отправим их вонючие задницы к Аллаху.

– Но... черт, послушайте это, - вставляет Говнюк.

– Как музыка, - вмешивается Бешеная Восьмерка.
– Кусай, кусай, жуй, жуй... сладкая музыка.

– Заткнитесь, - обрывает Пшеница.

Но он тоже слушает эту "музыку", и она заставляет его улыбаться. Ведь это просто собаки, пожирающие себе подобных. Собака ест собаку. Забавно, если подумать, и, может, в каком-то великом смысле - это карма.

– Песикам тоже надо есть.

– Чертова песочница, - ворчит Говнюк.
– Чертов Ирак.

Простак смеется:

– Эй, мужик, прояви уважение. Наши славные коалиционные силы ведут войну за освобождение иракского народа. Это не про нефть или грязные деньги под столом в Вашингтоне. Так сказали на "Правде".

Несколько смешков - "Правда" это прозвище "Fox News", государственного канала пропаганды.

Собаки грызут минут двадцать, все это хрустение и рвание, а потом постепенно стихает.

– Похоже, они закончили, - говорит Простак.

Пшеница смеется:

– И никаких проклятий в этот день.

* * *

Собаки, пожирающие мертвых. Это неправильно, даже если мертвые - всего лишь хаджи. Этот звук тревожит Чувака, потому что он вспоминает бои в Фаллудже в дневной жаре. Собаки, пожирающие трупы хаджи. Пыль в воздухе. Руины. Все горит от авианалетов, клубы черного дыма катятся, как морской туман. Кто-то кричит, зовет эвакуацию.

Ад на нулевой отметке.

Взвод был на взводе, раскаленный от боя, покрытый грязью и потом, дрожащий внутри и снаружи, пальцы тряслись на курках. Дом за домом они шли, глаза, как у метамфетаминщиков, вылезали из грязных лиц. Вперед, ребята! Мочи этих ублюдков Али-Бабу! Потом они выбили дверь того дома со странными символами на стенах, зачищая все, что движется. Старуха начала кричать на них.

Они ждали боевиков, но нашли молодую женщину и двоих детей. Слишком поздно. Те шевельнулись - и получили около двадцати пуль. Оx, черт! Так не должно быть. Американцы не убивают женщин и детей. Это не их стиль.

Это не в их краснокровной, чисто американской натуре, не часть их голливудской поп-культуры. Они - герои, освободители, а не убийцы. Конечно, не такие.

Бешеная Восьмерка засмеялся и сказал:

– Чертовы суки, где ваш Мохаммед теперь? Где ваш лживый пророк, пока мы возлагаем жареные жертвы на алтарь Господа?

– Точно!
– выпалил Гетто.
– Аллах не пришел замазать ваши раны, зашить кишки и спасти души. Он просто не явился, суки.

– Что с вами, люди, не так?
– сказал Чувак, отвращенный всем этим.

Никто не понял, к кому он обращается - к отряду или к иракцам.

– Глянь на эти дыры в них, йоу!
– хихикнул Гетто, и это почти походило на всхлип.

– Всем заткнуться, - сказал лейтенант, пытаясь поговорить со старухой.

Он учился языку и знал свое дело. Мертвые гражданские. Ох, это была беда.

Она рычала на него на каком-то гортанном языке, не арабском и даже не персидском, изрыгая загадки и заклятья.

Чувак стоял, дрожа, дезориентированный - слишком мало сна, слишком много действия. Слишком много амфетаминов, чтобы держаться. Он смотрел на тела, и его желудок сжался, ползая по стенкам живота.

Господи, мертвые дети.

Бешеная Восьмерка хихикал, потому что смерть его возбуждала и заставляла чувствовать себя живым. Он понимал то, чего не понимали другие: жизнь - это прелюдия, а смерть - кульминация.

Лейтенант сдался. Какой смысл? Иногда эти люди вели себя так, будто не понимали даже собственный язык. Он отвернулся от старухи на три секунды, но этого хватило.

Она выхватила нож и бросилась на него. Бешеная Восьмерка всадил в нее шесть пуль, почти разрезав пополам.

– Бог сказал свое слово, - произнес он.

Старуха свернулась на полу, как мертвый паук, рот открыт. Пока Чувак смотрел, из него выползла одна отвратительная муха.

* * *

– Это было не дерьмо, - шепчет он себе, пытаясь забыть тот день, как, наверное, будет пытаться забыть его всю жизнь.
– Это было даже не дерьмо.

Собаки ушли, и на один фаталистический, иллюзорный момент его желудок сжимается в кулак, потому что ему кажется, что их спугнуло что-то худшее.

Но там ничего нет. Ничего на прицеле.

* * *

Ночь - худшее время.

Такая ночь бывает только в песчаной стране, где электрические огни - вымирающий вид, а тьма не просто тенистая, а черная, как смоль. Чернота, как в канализации в полночь. Чернота, как внутри мешков для тел. Чернота, как души людей, что охотятся на других людей.

Пока Говнюк ворчит о том, как Бетти Лу показывает свои прелести парням дома, а Простак жалуется сержанту Пшенице, что не может нормально сходить в туалет уже недели, Чувак прислоняется к низкой каменной стене, глядя на мертвых через свои приборы ночного видения. Он всегда наблюдает. Он тайно боится темноты и не доверяет тому, что в ней движется, поэтому смотрит, ждет и держит свой М4 наготове. Трупы разбросаны повсюду, целые и по частям. Слава богу за ночной холод, чтобы не вдыхать их запах смерти.