Чтение онлайн

Всё разъяснило письмо, которое Анна получила через неделю после вернувшейся телеграммы. Письмо ей написал отец Серафим. Анна сохранила его тоже, так что я могу предоставить вам дословно послание священника.

Смятение и страх опять заполнили душу Анны. После разрыва с Янко, после смерти бабушки, она осталась без поддержки близких людей. Ни с кем девушка не могла поделиться сомнениями и болью. Если бы Андрей заметил, как дорог ей! Если бы они смогли быть вместе. Анна совсем было решилась на откровенное объяснение. На признание, что любит его. Но всё откладывала. « Вот завтра обязательно. Хорошо, ещё денёк подожду и тогда. Какой-то он грустный и уставший. А вдруг он просто посмеётся надо мной? Как я потом на глаза ему попадаться буду? А если у него уже девушка есть, не знает никто про него ничего. Нет, потом, на следующей неделе обязательно с ним поговорю». – Мысленно металась Анна.

Андрей, надо сказать, выглядел постоянно озабоченным. Он даже внешне изменился. Вся его холодность и равнодушие исчезли, уступив место растерянности и беззащитности, словно с ним или с кем-то из его близких людей произошло несчастье. Внешний лоск сошёл, и таинственность тоже. Мужчина похудел, можно сказать, что и постарел как бы сразу на несколько лет. Месяцы шли чередой, нанизывались один за другим на нитку жизни. Ничего не менялось в жизни Анны. Не происходило до тех пор, пока Андрей не привёз в клинику родную сестру Софию. Сказать, что окружающие были в недоумении – не сказать ничего. Весь персонал был в шоке. Как ему удалось в течение почти девяти месяцев совмещать работу и уход за человеком, впавшим в летаргический сон? Да ещё болезнь отягощалась беременностью. Почему он не обратился за помощью к специалистам? Конечно, Андрей – непревзойдённый знаток в области акушерства и гинекологии, но летаргия! Одно только звучание слова вызывает мистический трепет. « Какой ужас – заснуть и проснуться, например, через двадцать пять лет. Уже и дети твои вырастут и родители глубокими стариками станут, а ты всё такой же. А если вообще не проснёшься никогда? И что они там чувствуют, интересно, в этом бесконечном сне. Может, блуждают по лабиринту из сновидений, слышат наши голоса, а выход найти не могут. И кричат нам, кричат, только мы не слышим их. Словно в радиоприёмнике волны разные». – Думала Анна, ошарашенная новостью. «Хорошо, что я ещё с любовью к нему не полезла. До любви ли ему? Бедный Андрей. Позволил бы ты мне быть рядом, чтобы помочь разделить твои горести. Ведь не справиться мужчине одному с ребёнком маленьким и лежачей больной. А я люблю тебя, и готова на всё, лишь бы тебе легче стало».

Когда Софию, сестру её ненаглядного Андрея привезли в реанимацию после кесарева сечения, Анна даже на секунду боялась отойти от кровати женщины. Ну, женщины – это, конечно, с натяжкой сказано. Скорее девчонки, совсем молоденькой, хотя состояние, в котором она пребывала уже долгие месяцы, наложило печальный отпечаток на её внешность. Лицо словно потеряло краски, румянец исчез. А широко открытые глаза, которые когда-то были небесно-голубыми, будто выцвели, стали тусклыми и мутными. Анюта ловила каждый звук её дыхания и неожиданно поняла, что София смотрит прямо на неё, видит её. От изумления Анна замерла. София зашевелилась, губы её дрогнули. Она пыталась заговорить. Анна присутствовала при чуде! «Девять месяцев человек провёл в летаргическом сне и проснулся в полном разуме! И со всеми физиологическими рефлексами! Надо срочно бежать, рассказать Андрею! Как он будет счастлив! Он, по-моему, не ушёл ещё, а всё в детском отделении с племянницей». – Судорожные мысли засуетились в голове Анюты, обгоняя одна другую. Она зачастила, низко наклонившись к Софии: «Всё хорошо, всё теперь очень хорошо. Вы пока спокойненько полежите, а я за Андреем сбегаю. Он здесь в больнице с Вашей доченькой в детском отделении сидит. Девочка у Вас такая красавица, говорят, родилась, прямо ни в сказке сказать, ни пером описать. Вы только не волнуйтесь, тихонечко полежите, хорошо? А я сейчас». Анна сорвалась с места и бросилась в детское отделение за Андреем. Если бы она оглянулась на Софию тогда, может, увидела бы ужас на её лице от осознания случившегося? Может она бы осталась с ней рядом и моя сестра не умерла? Может, да, а может – нет. Короче, дальше было то, о чём я уже рассказал вам, читатель.

София умерла.

 Мы с Анной забрали из клиники рождённое Софией дитя на четвёртые сутки. Горе ненадолго заглушило мою болезненную тягу к ребёнку. Но, как только сестру приняла земля, весь мой мир сосредоточился на чудесной крохе. Кем я был для неё – дядей, отцом? Неизвестность пугала меня. Но ещё сильнее страшил вопрос – позволят ли органы социальной опёки удочерить девочку одинокому молодому мужчине?

Анна не догадывалась, что является для меня палочкой – выручалочкой. Я интуитивно знал, что ради меня девушка готова на любую жертву. И воспользовался этим, чтобы чудо - дитя навсегда осталось со мной. Не любя и не желая молодую доверчивую девушку, я обрёк её на годы страха и отчаянья и, как избавление от мучений – смерть.

Расписались мы тайно от знакомых. В клинике никто не узнал об этом событии. Быстро оформили отпуска, благо администрация нам не препятствовала и сразу пошла навстречу. В больнице понимали, что после пережитого потрясения оперировать я временно не мог. Анна сослалась на срочный отъезд на Псковщину, чтоб уладить вопрос с наследованием дома её бабушки. И мы тут же занялись документами на удочерение Марии.

Да, мы назвали её Мария. В православных святцах имя переводится как «госпожа». Более правильной представляется другая версия: Мария означает «горькая», «упрямая», «отвергающая». Я – глупец надеялся, что имя сумеет защитить от зла. Впрочем, чем я в неведении отличался от своей покойной бабки?

Бюрократическая волокита обошла нас стороной, и без препон через месяц мы официально стали родителями. В заботах о ребёнке моё отношение к Анне становилось теплее. Я почувствовал, что начинаю видеть в ней желанную женщину. Я восхищался, как девушка свежа и хороша собой, несмотря на бесконечные хлопоты по дому и недосыпание. Как она заботлива и нежна к малышке и ко мне. Какой любовью и преданностью светятся её глаза. С каждым днём я жаждал её всё сильнее. И природа взяла своё.

В нашу первую ночь Мария вела себя на редкость спокойно. Дитя безмятежно спало, не прерывая захлестнувшее нас, чувственное наслаждение. Я и представить не мог, что Анна разбудит во мне такой необузданный ураган страсти. Мне было трудно остановить пробудившееся во мне желание обладать возлюбленной ещё и ещё. Я, с трудом сдерживая себя, оттягивал момент оргазма, чтобы дольше дарить женщине наслаждение и самому испытывать его. Совершенно опустошённые и бесконечно счастливые мы заснули только под утро. Пробуждение произошло одновременно, словно невидимая рука выбросила нас обоих из постели. В квартире стояла непривычная зловещая тишина. Только в водопроводных трубах монотонно шумела вода. Мы кинулись к детской кроватке. Она была пуста. Мне не описать ужас, который я испытал в тот момент. Лицо Анны залила смертельная бледность. Я резко схватил жену за плечи и, сильно встряхнул и выдохнул с ненавистью: «Что ты с ней сделала?» Анна замотала головой и тяжёло зарыдала. И вдруг я услышал тихий смех. Он шёл от балконной двери. Бросившись туда, я увидел, что Мария без пелёнок лежит на бетонном полу, и глаза её широко открыты. Не могу вам точно объяснить поразившее меня чувство. Просто на короткий миг мне показалось, что это взгляд не грудного ребёнка, а готового напасть хищника.

Я решил, что нам необходимо уехать из Москвы. Не на Псковщину – родину покойной матери Анны, а в заповедник – в дом, завещанный моей бабушкой. Я уговаривал Анюту, что ребёнку будет лучше среди лесов. Там экология не загрязнена промышленными отходами и транспортом, которого становилось с каждым годом всё больше. Да и времена начались смутные. Стояла осень девяносто восьмого. Отголоски августовского дефолта продолжали сотрясать столицу. А в заповеднике среди покоя лесов в старом доме жили мои родители. Они были бы рады нашему приезду и помогли бы с девочкой. Анна смогла бы работать вместе со мной в местной больнице, а с Марией будет нянчиться моя мать.

Так я уговаривал Анну, но скорее пытался убедить себя в необходимости переезда. После необъяснимого обнаружения Марии на балконе не происходило ничего необычного. Я раскаивался и понимал, что зря обидел жену. Она не смогла бы причинить зло ребёнку, ни при каких обстоятельствах. Анна любила дитя, словно сама родила его. Всё же я убедил её, и мы стали собираться в дорогу. Оформили увольнение в клинике, взяли только необходимое и тронулись в путь.

Нас никто не встречал. Я не хотел заранее волновать мать и отца, поэтому не дал телеграмму о приезде. Так же они не знали и о смерти Софии. Я не сообщил им, потому что желал уберечь стариков хоть на время от страшного потрясения.

Мы сошли с поезда, и я пристроил Анну с ребёнком на вещах в маленьком заплёванном зале ожидания. Там было так же холодно, как и на улице, но от осеннего пронизывающего ветра грязное убежище защищало. Сам я отправился искать машину или любое другое средство передвижения, лишь бы добраться до дома в заповеднике.

На вокзальной площади не наблюдалось ни транспорта, ни людей. Быстро вечерело. Ветер гнал по небу тяжёлые рваные тучи. Сорванные с деревьев листья вились по земле яркими жёлтыми спиралями и с шуршанием бросались мне под ноги. Тревога сжимала сердце. Я уже жалел о поспешном решении перевезти семью в эту глушь.