Чтение онлайн

Расположившийся на берегу Мойки наблюдательный агент Смурной заскучал и решил дойти до ограды Михайловского сада, дабы перекинуться парой слов с казаком в будке. Возле липы ко лбу филера прилепился сорванный ветром лист, и, снимая его, он непроизвольно задрал голову. Черная фигура с ружьем в ветвях побудила Смурного выхватить лефоше и направить револьвер на стрелка. Щелчок взводимого курка явственно долетел до ушей поглощенного происходящим в царской ложе поляка, и он молниеносно среагировал на источник звука.

Филер поймал его пулю и, держась рукою за бок, успел сделать выстрел в ответ. Ожегшая ногу боль вызвала секундное помутнение в глазах пана Станислава, но он удержался на дереве. Вторая пуля уложила на землю

подоспевшего на выстрелы казака. Не в силах оставаться наверху, Ржевуцкий кинул на Марсово поле сожалеющий взгляд и, прокусив от боли губу, спустился с дерева и упал без сил. Через считанные мгновения, оставляя кровавый след за собой, он отполз под куст орешника и зарылся в опавшей листве.

Бегущие по противоположному берегу реки стали очередной целью стрелка. Оторвавшийся на десяток шагов от основной группы агент, взятый в помощь судебным следователем, споткнулся на ровном месте и, схватившись за сердце, покатился к воде. Следующий выстрел положил казачьего есаула, тогда как последний был уготован чиновнику Сыскной полиции, коего узнал Ржевуцкий, но неожиданная осечка спасла Блоку жизнь. Отшвырнув винтовку, поляк перевернулся на спину и, сорвав с головы ненавистный парик, достал припасенный на сей случай кольт, заряженный одним патроном. Приставив дуло к виску, пан Станислав нажал на курок…

Шевеление в публике и ворчание возмущавшегося возле трибуны люда не укрылось от занявшего позицию у подножия ложи Шныря, и когда Казимир вынырнул из толпы, он столкнулся нос к носу с преградившим ему дорогу филером. Ухватив студента за поднятый воротник шинели, агент собирался дать условный сигнал и прокаркать три раза, дабы с помощью полицейских и сбежавшихся на его зов агентов обезвредить и связать студента.

«Убери руки, под полою бомба!» – отчаянно прохрипел тот, заставив Шныря разжать пальцы, чем тотчас воспользовался бомбист, нырнув обратно в толпу под карканье филера. Когда могучая лапа обряженного мастеровым шпика опустилась на плечо Лиховцева, тот резко присел, рука топтуна повисла в воздухе, позволив Казимиру выскользнуть из ее железных клещей. Ринувшись вон из толпы, он едва не опрокинул глазевшую на очередную атаку кирасир толстую белобрысую бабу, при этом левая, прижатая к шинели ладонь Казимира неустанно контролировала запихнутую под ремень бомбу. Добежав до Миллионной, он запрыгнул в коляску, крикнув вознице гнать на Троицкий мост. Не успел тот натянуть вожжи и пройтись кнутом по породистым холеным хребтам, карауливший тройку по приказу Чарова сотрудник навел револьвер на кучера, приказав оставаться на месте. Застывший с кнутом в руке и порядком струхнувший возчик оторопело взирал на револьвер, не понимая, что происходит.

«Я же сказал, гони на мост!» – грозно повторил Лиховцев, в то время как схватившийся за торчавшую из горла рукоятку ножа филер оседал на брусчатку мостовой. Этому приему, как и многому другому, научил его Князь, когда сошелся с Казимиром после инцидента с залетными бандитами у дома оценщика Трегубова. Окончательно дотумкав, что влип, перепуганный вусмерть кучер не посмел перечить опасному клиенту и, проклиная Любарского-младшего, сосватавшего ему Казимира, погнал лошадей, куда велено.

Когда тройка вывернула к памятнику Суворову и на сумасшедшей скорости понеслась на Троицкий мост, Шнырь с Фролом и агентом-мастеровым помчались на пролетке вослед. Запряженная орловскими рысаками тройка стремительно уходила от погони по свободному от экипажей мосту, с каждым метром увеличивая отрыв. Когда пролетка пересекала середину моста, тройка уж съезжала с него. Неистово работая кнутом, сидевший на козлах Фрол выжимал из пары взмыленных лошадей все, что они могли, грозя загнать несчастных животных. В эту секунду сотрудник-мастеровой начал палить из лефоше, пытаясь достать кучера тройки.

Тем временем крестьянин из

Парголова Пекка Лахтинен с сыновьями вез груженые сеном возы на Сенную площадь столицы. Рассчитывая неплохо выручить за товар, он тщательно отобрал приготовленное к продаже сено и, нагрузив им телеги, тащился вдоль Кронверкского канала по примыкавшей к Троицкой площади набережной. Когда головная телега растянувшегося обоза заезжала на мост, замыкающая еще оставалась на набережной, как раздались выстрелы впереди. Испуганная пальбой лошадь, запряженная в крайнюю телегу обоза чухонца, тревожно заржала и, взбрыкнув, рванула в сторону, перегородив возом дорогу перед скакавшей во весь опор тройкой Лиховцева. Пытаясь избежать столкновения и не слушая отчаянных приказов студента, кучер поднял на дыбы готовых влететь в сенную скирду рысаков, в одночасье остановив бешеную скачку.

Обернувшись, Казимир увидал летевшую на него пролетку с преследователями. Решение пришло мгновенно. Расстегнув шинель, он вытащил из-за ремня сверток и, широко размахнувшись, метнул снаряд под копыта набегавших коней. Громыхнувший взрыв смертельно ранил животных, начинка из обрезков стекла, гвоздей и полотна пилы распорола им брюха, впилась в грудь и порезала ноги, а из опрокинутой на булыжную мостовую пролетки неслись проклятия и стоны. С восторгом и гордостью упиваясь произведенным результатом, Лиховцев оборотился к кучеру, намереваясь выбранить возницу и велеть ехать дальше, но козлы коляски оказались пусты. «Сбежал, подлый трус, теперь самому править придется», – плюнул в сердцах Казимир и залез на козлы, когда когда пуля Шныря пробила ему шею.

В Мариинской больнице, куда доставили истекавшего кровью бомбиста, пулю извлекать не стали, признав ранение чрезвычайно серьезным.

– Близко к сонной артерии, господин следователь. Застрявший свинец, вероятно, сдавил ее стенку, – объяснил приехавшему в клинику Чарову положение раненого доктор, тот самый лекарь, кто производил вскрытие Журавского и обратил внимание Сергея на пикантные обстоятельства смерти Князя.

– Он в сознании? Говорить может? Не бредит? – сыпал вопросами не остывший от перипетий на Марсовом поле Сергей.

– У него сильный жар и он слаб, но в сознании, однако ж не возьмусь судить, насколько его хватит. Мы вызвали пребывающего нынче в столице Пирогова. Ежели Николай Иванович откликнется, у него появится маленький шанс, – добавил лекарь, провожая Чарова к раненому. – А вот молодой паренек, что у нас с контузией лежал, с час назад как помер. Полголовы, считай, ему снесло. О мостовую взрывом со всей дури башкой ударило, – обыденно и по-врачебному цинично сообщил по пути в палату о смерти Фрола эскулап.

Когда Сергей присел на табурет возле кровати раненого, Казимир безучастно глядел в потолок и не заинтересовался приходом следователя. Кашлянув пару раз и скрипнув табуретом, Чаров, наконец, обратил на себя внимание Лиховцева.

– Я, кажется, вас помню, – отчетливо произнес он.

– Допрашивал вас по поводу кражи пороха на Охтинском пороховом заводе, господин Лиховцев. Следователь окружного суда коллежский асессор Чаров.

– Да-да, фейерверки с Нечаевым. Пришлось ради них камни заложить, дабы охрану заводскую подкупить, а он возгордился и не пожелал меня видеть, – полагая, что умирает, глаголил истину Казимир.

– Камни? – вскинулся Чаров.

– Выковырянные с оклада Евангелия моей матушки. Да и еще кое-что, – глаза молодого человека наполнились слезами.

– Кое-что? О чем вы? Впрочем, ежели это тайна… – потупил взор Сергей.

– Отчего же, господин следователь. Услышьте хоть вы, исповедоваться или тем паче каяться я не желаю. Даже коли Зося меня попросит.

– Вы предполагали рассказать о камнях и…

– Броши, кою отдал покойному господину Журавскому, а уж он продал своему человеку.