Ущелье дьявола
Шрифт:
Гретхен вскрикнула:
— Что я наделала? Боже! И бросилась в замок.
Там она застала барона, прибывшего из Ашафенбурга, и Юлиуса — из Гавра, обоих в полном отчаянии.
Они собрались идти разыскивать Хриистину.
За полчаса до приезда Юлиуса один из слуг видел, как Христина вошла в замок, прошла мимо него, как призрак, вошла в свою комнату, потом тотчас же вернулась обратно и вышла из замка.
Юлиус
На камине, на том самом месте, где восемь месяцев тому назад Юлиус, уезжая, положил свою прощальную записку, лежало запечатанное письмо.
Юлиус быстро вскрыл и развернул его.
Вот что он прочел:
«Прости меня, мой Юлиус. Возращение твое убивает меня, но я умираю потому лишь, что люблю тебя. Ты бы перестал меня любить, может быть, даже возненавидел бы. Ребенок наш умер. Ты теперь понимаешь, что мне надо умереть».
— Батюшка! — закричал, как громом пораженный, Юлиус.
Барон прибежал на зов. Юлиус показал ему письмо.
— Не падай духом, — утешал его барон. — Может быть, еще не поздно. Давай искать ее.
— Пойдем искать! — воскликнул Юлиус. Он не мог отделаться от овладевшего им страха.
Как раз в эту минуту вошла Гретхен. Юлиус бросился к ней.
— Где Христина? — закричал он. — Ты видела Христину? Ты знаешь, что с ней случилось?
— Я сама ищу ее, — ответила Гретхен. — Может быть, она тут где-нибудь, в замке.
— Ты ее ищешь? А почему? Значит, ты видела ее? Не приходила ли она к тебе в хижину?
— Нет, — ответила Гретхен. — Но ведь все ее ищут.
— Еще бы! Как же не искать! — в отчаянии стонал Юлиус — Ведь она хочет умереть, Гретхен!
— Послушай, Юлиус, приди в себя, успокойся, — уговаривал его барон. — Каким образом и где она может убить себя? У нее нет ни яда, ни оружия!
В ту же минуту в голове у Гретхен пронеслось, как молния, слово, страшное название, которое Христина часто повторяла в бреду.
— Ущелье Дьявола! — вскричала она.
— Да! Бежим скорее! — перебил ее Юлиус.
И все трое бросились к Ущелью Дьявола, а за ними и слуги.
Тут случилось с Юлиусом нечто ужасное. Прибежав к провалу, он хотел закричать, позвать Христину, но от волнения не мог произнести ни одного звука и
стоял, как онемевший. Вместо крика из горла его вырывался какой-то шепот.— Да позовите же ее, — обратился он к отцу и Гретхен, совершенно обессиленный. — Позовите ее, я не могу!
Наконец они приблизились к пропасти.
Они осмотрелись кругом: ничего нигде.
Они наклонились над провалом: тоже ничего.
Юлиус, рискуя ежеминутно свалиться в пропасть, схватился рукой за куст и, чтобы лучше разглядеть, повис всем корпусом над пропастью.
— Батюшка, — закричал он, — что-то виднеется! Саженях в пятидесяти внизу, в глубине, виднелся ствол дерева, торчавший сбоку пропасти. На одном из толстых сучьев этого ствола висел обрывок от капота, который Христина надевала по утрам, и ее яркая шелковая косынка, купленная еще в Греции.
— Прощайте, батюшка! — вырвалось у Юлиуса. И он выпустил из рук куст.
Но барон успел схватить его за руку и удержать.
Он оттащил его от провала и дал знак людям, чтобы они стали около него, боясь, как бы Юлиус опять не вырвался из рук.
— Сын мой, сын мой! Будь благоразумен, вспомни, что ты христианин! — уговаривал он его.
— Ах, батюшка! — рыдал в отчаянии Юлиус. — Куда же мне деться теперь? Я приехал и что же нахожу дома: жена бросилась в пропасть, ребенок умер. А люди еще позавидуют, пожалуй, что я вернулся миллионером.
В это время барон, подойдя к Гретхен, спросил ее потихоньку:
— Гретхен, вы непременно знаете что-нибудь. Наверняка здесь замешан Самуил. Я требую, чтобы вы мне сказали все!
Но Гретхен посмотрела ему в глаза и ответила холодно и решительно:
— Я ничего не знаю, и мне нечего вам говорить. Казалось, она действительно ничего не знала или твердо решилась молчать.
Барон Гермелинфельд только покачал печально головой и опять подошел к сыну. Потом, после долгих увещеваний и почти насильно, ему удалось привести Юлиуса домой. Слуги ушли тоже с ним.
Гретхен осталась одна у пропасти.
— Да, — сказала она. — Я сдержу свою клятву и схороню ее от всех глубоко, как в этой пучине. Но все же, Христина, ты неправа: ты своей смертью поторопилась упредить божье правосудие. А я, — я подожду его тут, на земле.