Уроки
Шрифт:
Он говорил и говорил, пока солнце не спряталось за горизонт.
"Что теперь вам будет?" - спросил я Степана Степановича.
Он поднялся, взял в руки стволы ружья:
"Положу в сарае, пусть лежит..."
И мы пошли в Малую Побеянку, которая вскоре вынырнула как-то неожиданно из долин и рощ, засверкав множеством огней в темноте.
У каждого из нас было тревожно на сердце...
– А дальше? - спросил нетерпеливо Роман.
– Дальше? Дальше - по закону. Отсидел Степан Степанович и возвратился. Но история этим не закончилась, потому что Деркач и поныне держит зло на
– Как же у тебя все просто!..
– Жизнь, старик, непостижима только на первый взгляд. Все события в ней переплетаются, хотя иногда и хитро-мудро, но всегда по суровым законам добра и зла.
"Он хочет меня успокоить любой ценой!" - подумал вдруг Роман и снова нахмурился, отвернулся.
– Я благодарен тебе, Костя, но... не стоит меня успокаивать...
Костя взял его за локоть, крепко сжал.
– А знаешь что, старик? Пойдем завтра со мной на завод, будешь мне помощником. Может, понравится. Как?
В воскресенье на рассвете Костя зашел за Романом, и они вместе пошли на завод. Утро выдалось туманным, люди выныривали из белой мглы, как привидения, - даже страшно было, так и хотелось броситься в сторону.
На заводском дворе к Косте подошел мужчина (Роман знал его только в лицо, он жил недалеко от Нелли), у него был утомленный вид, наверно, работал в ночную смену.
– Плохо, друг, - сказал он, здороваясь за руку. - Едва девяносто девять вышло.
Мужчина, оправдываясь, говорил что-то о газовой печи, о моторе, а Костя стоял напротив и покусывал тонкие губы. Его, видимо, серьезно взволновала цифра девяносто девять.
– Вот так! - сказал Костя, когда они поднимались по железной лестнице в аппаратный цех. - А сегодня - тридцатое, последний день месяца.
Роман никак не мог понять причину Костиного волнения. Есть директор, есть сменные инженеры, есть секретарь парторганизации, есть профсоюзная организация - вон сколько ответственных лиц! Пусть у них болят головы. А Дяченко - без году неделя аппаратчик...
– Извини, Костя, но я не понимаю, почему ты волнуешься? - спросил Роман.
– Как это? - остановился Костя. Мысли его, наверно, по-прежнему вертелись вокруг цифры девяносто девять. Но вот он внимательно посмотрел на Романа, и будто легкое сочувствие промелькнуло в его глазах. - Ничего, старик. Все будет хорошо... Идем.
Что он имел в виду, Роман не понял. А думать не было времени: он и так едва поспевал за Костей.
Дяченко куда-то надолго исчез.
Роман похаживал вдоль поручней, наблюдая, как меняются возле центрифуг рабочие: одни раздевались и приступали к работе, другие одевались и уходили домой. Все было бы как и прежде, если бы среди них находился Степан Степанович Важко... Но его нет. Горькими слезами, наверное, плачет сейчас о своем сыне.
И снова скорбь подступила к горлу Романа, жгучая скорбь, неугасимая. Людей внизу окутал туман. Нет, это не туман, догадался Роман, и вытер незаметно слезы.
Прибежал Костя. Осмотрел с ног до головы Романа:
– Одет ты... в общем, можно смириться. Выручишь?
Роман пожал плечами.
–
Мотор на газовой полетел. А завод стоять не может, понимаешь? Нужно вручную грузить щебень, а людей нелегко в воскресенье найти...– Надо так надо. Зачем агитировать? - сказал Роман.
– Тогда - за мной!
До конца смены Роман грузил щебень в вагонетки на газовой печи и не раз в тот день вспомнил Тоську-Злюку, ее слова: "Иди копай землю, тяжелый труд успокаивающе влияет на впечатлительные натуры..."
"Когда грузишь щебень - тоже", - думал Роман.
– ...Любарец! - послышался голос Никиты Яковлевича. - Ты что, дремлешь?
Роман непонимающе посмотрел на учителя, который только что рассказывал о достижениях современной литературы.
– Наверное, надо подняться, когда с тобой говорит учитель.
Роман встал.
– Ты меня совершенно не слушаешь, - сказал Никита Яковлевич. Он играл карандашом и смотрел только на него.
– Почему?.. Я...
– Ну, что ж, тогда повтори мои последние слова.
Казалось, что Никита Яковлевич начал этот неприятный разговор просто так, для развлечения: вопрос он ставил лениво, легкая улыбка блуждала на его равнодушном лице.
В ушах Романа звучали единственные слова учителя, и после некоторого колебания он произнес их:
– Они были полпредами нашей литературы...
Карандаш замер в руках Никиты Яковлевича. Он медленно поднял глаза на Романа.
– Кто "они"?
В классе стало тихо-тихо, словно все вышли, оставив их один на один Романа и учителя.
– Извините, - сказал Роман. - Я действительно не слушал, поэтому не могу повторить ни одного вашего слова.
– Интересно! Очень интересно! - произнес Никита Яковлевич. - И как ты объяснишь это... элементарное неуважение? - На его лице, как и раньше, блуждала неприятная усмешка, но взгляд был встревожен.
Еще не поздно было отступить, направить разговор в привычное русло, но какая-то неведомая сила, властная сила, которая оказалась выше Романа, заставила его сказать то, о чем он не раз думал:
– Я не люблю... ваших уроков. Они меня просто нервируют...
Никита Яковлевич побледнел, лоб его прочертили морщины. Он раскрыл зачем-то классный журнал, затем машинально закрыл его и дрожащим голосом сказал:
– Я тебя не задерживаю...
Роман собрал книги, затолкал их в портфель и вышел из класса.
Потом был разговор с директором школы. Василий Михайлович, как всегда, произносил избитые фразы. Недаром среди учеников ходит шутка, что директор набит пустыми словами, как диск учебного автомата холостыми патронами. Роман усмехнулся. Заметив это, Тулько повысил голос, поднялся, оперся обеими руками о стол.
– Уважение, элементарное уважение к человеку, который пятнадцать лет воспитывал таких, как ты, - уважение!
– Уважения не требуют, его заслуживают, - спокойно сказал Роман.
– Ты смотри, каков! А? Какой умник! Что же, иди! Скажу только, что Никита Яковлевич из-за тебя оставляет учительство. Все. Иди.
Роман давно чувствовал, что за спинами учеников, идет какая-то сложная и не каждому понятная игра, всех она мучает, угнетает, но никто почему-то не смеет сказать правду.