Уроки
Шрифт:
– Я защищаю трудности!
– Поверьте, Василий Михайлович, где-нибудь в ином месте вы уже не были бы директором.
– Гм-м... Ну, что ж, все, что вы здесь наговорили, Иван Иванович, вам так просто не сойдет с рук, - зловеще произнес Тулько и наклонился над столом, забарабанил по полированной поверхности пальцами.
МАЙСТРЕНКО
Выйдя из директорского кабинета, Иван Иванович щурился, словно вышел из темноты, словно просидел полдня в фотолаборатории и теперь ему больно смотреть на свет.
Педагоги восприняли прищуривание Майстренко по-своему: все слышали возбужденный голос Тулько и посматривали на Ивана Ивановича кто сочувствующе, а кто просто так, из любопытства.
Обязательно надо пойти к Любарцу... Он вспомнил, как ученик стоял перед ним, облизывая пересохшие губы, униженный, оскорбленный... И надо же было ему сказать - после всех унижений! - что он должен просить прощения у Деркача! Нет, Иван Иванович, вчера ты говорил и жестикулировал фальшиво. Так будь же любезен, не устраняйся от содеянного, не обвиняй во всем ситуацию, в которую ты попал: мол, при директоре и ученике ты не мог говорить то, что думал, а вынужден был хвостом вилять, бубличком, как говорит жена, вышивать...
Да, Иван Иванович решил идти к Любарцу. Пропустив реплику Ирины Николаевны мимо ушей, он взял плащ, оделся, удивляя и без того удивленных коллег: от директора вышел сам не свой и сразу же в бега!
Зазвенел звонок - звал учеников с большой перемены. Настойчиво звенел, требовательно. Иван Иванович представил, как нажимает на кнопку уборщица, тетка Одарка. Выражение лица у нее нетерпеливое, сердитое, словно она силой тянет школьников в классы.
Это его десятиклассники сделали ей электрозвонок в прошлом году, значит, девятиклассники. Он вспомнил, как смонтировали ребята электропроводку, повесили один звонок при входе в школу, второй - между этажами... "Теперь испытаем, зазвенит или нет", - сказал Роман Любарец. Мог бы и так нажать кнопку, без предупреждения, но почему-то сказал эти слова, может, чтобы подчеркнуть торжественность момента. А тетка Одарка преградила ему дорогу: "Не смей! Не время..." - "А если он не зазвенит завтра?" засмеялся Митька Важко. "Протарабаню ручным..." - уперлась тетка. "Да никто же не учится сейчас, звони сколько влезет!" - горячился Любарец. "Нет!" - не отступала тетка Одарка. "Тетя..." - "Завтра утром позвонишь..." - и захлопнула перед носом ребят каморку, где установили кнопку. Так и пошли ни с чем. А на следующий день уборщица сама позвонила. Лицо ее было торжественным, а когда дотронулась до кнопки, даже порозовело от напряжения и волнения...
"Все здесь родное и дорогое тебе, Иван Иванович, все! Нет, так просто ты не сможешь положить перед глазами Тулько заявление и пойти прочь", думал Майстренко, идя асфальтовой дорожкой, которая вела от школы к шоссе. Из-за малопобеянских садов выкатилось солнце и ударило копьями-лучами по шоссе. Ударило мощно, уверенно, хотя вокруг властвовала осень. Штакетник упал на дорогу вдвое увеличенными тенями, спроецировался резко, рельефно.
А это что?
Возле штакетника возились с ведрами и банками завхоз Пахарчук и Дмитрий Важко. Пахарчук сливал в ведро краску, Дмитрий помешивал ее палочкой. Половину штакетника от дороги они уже покрасили, теперь, видимо, готовились приступить к другой половине.
Иван Иванович не поверил глазам. Чудеса в решете - красить забор на зиму!
И тут он вспомнил фразу, которую произнес приглушенным голосом директор: "К нам комиссия едет!" - все стало на свое место. Майстренко даже засмеялся.
До
прибытия в Малопобеянскую школу Тулько забор не красили, а белили известью. Штакетины стояли в густой зелени белыми стройными копьями, обрамляя школьное хозяйство. Но на второй год своего директорствования Василий Михайлович дал соответствующее указание, и за день белые стройные копья покраснели, словно побывали в бою. Одни усмехались незаметно по этому поводу, другие тихонько ворчали: выбросили на ветер государственные деньги, - но как бы там ни было штакетник стал первым украшением Малопобеянской школы, и Василий Михайлович им очень гордился. Ограду красили каждой весной, и вскоре никто уже не удивлялся этому, напротив, все удивились бы, окажись она неокрашенной.Теперь забор, багряно полыхавший в желто-зеленом буйстве листьев, видимо, не понравился Тулько. Не понравился с точки зрения будущей комиссии. Утратил, по его мнению, былой блеск, потемнел.
Иван Иванович заметил двух женщин, которые, торопясь на работу, перемолвились негромко:
– Разбогатела школа, ты смотри!
– При чем здесь богатство! Не ведает голова, что руки делают...
– Наверно, какая-нибудь проверка будет. У нас когда-то...
Ивану Ивановичу стало стыдно.
– Важко! - крикнул он.
Увидев учителя, Митька оставил мешалку, взял на траве забрызганную краской тряпку, вытер руки и подошел к Майстренко.
– Ты почему не на уроке?
– Мне сказали идти красить...
– Он с разрешения директора, - добавил завхоз, предчувствуя, должно быть, скандал.
– Хорошо, потом поговорим... Ты вчера видел Любарца?
– Вчера? - переспросил Важко, и Иван Иванович сразу догадался: видел, больше того, вчера, наверное, что-то произошло. Важко наверняка знает, почему не появился в школе Любарец, знает и сейчас думает, как бы ответить.
– Да, вчера. И прошу тебя, говори правду.
Митька внимательно посмотрел на учителя и почувствовал, что сейчас соврать нельзя.
– Я... не могу вам сказать...
– Почему?
– Я...
"Что-то действительно случилось..." - вконец встревожился Майстренко.
– Марш на урок! И чтоб этого, - показал на ведра и банки, - я больше не видел.
– У нас еще половина работы, - вмешался Пахарчук. - Я директору пожалуюсь.
– Ваше право, - проворчал Иван Иванович, продолжая раздумывать над тем, что опять что-то случилось, следовательно, к вчерашним заботам добавятся новые...
А у Романа Любарца уже около часа, если не больше, сидела Ульяна Григорьевна, и он в который раз повторял ей:
– Василий ваш не виноват. Я первый сказал, что он среди ребят как царь и что он трус. Поэтому я начал, я и расплачиваюсь.
Ульяна Григорьевна склоняла при этих словах голову, прятала заплаканные глаза: не верила. Должно быть, знала своего сына...
Выглянуло солнце из-за поселковых садов, посветлела ее седина. Шаловливые солнечные зайчики - что им твоя беда! - запутались в седине, бросили на изможденное лицо густую тень. И уже не тень это, а шрам, зарубцевавшийся след ужасной когда-то травмы...
Роман опустил глаза: не хотел, чтобы она увидела в них жалость.
– Я пришла не прощения просить, - тихо произнесла Ульяна Григорьевна, я хотела только узнать, как все было на самом деле...
– Так и было. Я его трусом назвал, вот он и доказал, что не трус.
"Интересно, как воспримут новое событие в школе? Скажем, Иван Иванович и директор. Иван Иванович сразу же скажет: идите и извиняйтесь. А директор процедит что-то вроде: "Яблоко от яблони..."
– Так и было, - повторил Роман. - Если бы я не оскорбил Василия, уверен, до драки не дошло бы...