Уроки агенту розыска
Шрифт:
Лицо говорившего круглое сытое и улыбающееся миролюбиво, даже как-то подобострастно. Костя отвернулся, рывком раздвинул толпу, удивительно легко расступившуюся на этот раз перед ним. Догнал Семена Карповича, придерживающего под локоть мужчину, одетого в длинное и тонкое дорогое пальто. Бородка у гражданина клинышком, щеки холеные, шляпа что у важного господина, на сизом опухшем носу пенсне.
— Отпустили бы вы меня, Семен Карпович — упрашивал он скорбно. — С пьяных глаз я забрел сюда. А сахарок случайно достался мне, как все равно с неба манна.
— А это уясним сейчас, — пообещал Семен Карпович, вталкивая задержанного в маленькую будку возле церковных ворот. — Уясним, случайно или по другому как достался тебе этот сахарок.
Находились
Семен Карпович отвел похожего на господина задержанного в угол и, притиснув его грудью к дощатой стенке, глядя ему пристально в глаза, спросил тихо:
— Ну, говори по совести, кто тебе ссудил сахарок. Не виляй, Киря, хвостом.
Задержанный шмыгнул сизым носом, поправил пенсне, зачастил торопливо и тоже тихо, чуть не на ухо Семену Карповичу:
— Ну, хоть на колени встану, Семен Карпович. Верьте хотите, хотите нет, а случайно достался сахарок. Зашел вчера вечером в чайную «Орел», сел за стол стакан кипятку выпить. А по соседству трое мужиков — кто не знаю. Ругаются, грозятся, вроде как делят что-то. Потом один мне и говорит: покупай сахар, товарищ хороший. Вот я и купил…
— Он был в фуражке? — спросил язвительно Семен Карпович. — Из интендантов?
Господин покачал головой:
— Вроде как в солдатской бескозырке.
— Лицо круглое без примет?..
И опять господин покачал головой:
— Пожалуй, что тощее лицо. А что без примет — верно…
— И уши у него длинные как у осла, — уже злорадно продолжал Семен Карпович.
Задержанный вздохнул, пугливо глянул на агента:
— Вот уши не знаю какие…
Семен Карпович не спеша забрал пуговицу на пальто у господина между пальцами. Тот мгновенно преобразился, посуровел — словно подменил его кто зараз:
— Опять вы мне собираетесь, господин Шаманов, обрывать пуговицы. Один френч вы мне однажды уже испортили такой забавой. И потом — он даже усмехнулся нахально — в уголовной милиции я выложу об этом Ярову. Он и вас как Терентия Листова в шею погонит из милиции за насилие. Мало вам одной истории. Времена теперь другие. Свобода. Да здравствует революция…
Господин вскинул вверх воинственно кулак и потрясенный Семен Карпович уронил свою руку. Пробормотал раздосадованно:
— Нет, ей богу, Алеша Попович объявился для шпаны и спекулянтов.
Он подтолкнул господина к бочонку, за которым сидел седоусый мужчина в серой толстовке.
— Вот, Иван Петрович, посмотри этого гражданина — сахар отобрал у него. Такая жара, а он пальто напялил на себя.
Тот кивнул и заговорил, обращаясь к задержанным:
— Люди страдают, а вы у них последние жилы вытягиваете. В десять раз дороже заламываете, своего же брата, трудового рабочего и крестьянина, обманываете. Вон сегодня ткацкая фабрика народ отправляет на баржах в Самарскую губернию за хлебом. Потому что дальше, как говорится, терпеть нельзя. Детишки пухнут, да чернеют. Может быть, казаки их всех порубают там в пшенице, а едут…
— Мы бы тоже поехали, — проговорила уныло одна из женщин. — Позвали и тоже, может, собрались бы в дорогу. Конец-то, чай, везде одинаковый.
Как не слыша ее, мужчина стукнул кулаком по бочонку. Женщина широко раскрыла рот, вдруг икнула. Костя едва сдержал себя от невольного смеха. Уж больно и смешно дернулась голова у тетки на тонкой шее.
— Карать будем строго, — продолжал говорить Иван Петрович. — Или не слышали про законы военного времени. Как с врагами.
— Слышали, как же, — уже с готовностью ответила другая женщина. — Мы бы рады, да…
— Рады вы, — уже тихо и сердито закончил сивоусый, — животы свои набивать. Ну-ка, гражданин, выкладывай, — обратился он к спекулянту, задержанному Семеном Карповичем.
Тот вздохнул шумно и принялся вытаскивать
из-под пальто какие-то пакетики. Вместе с пакетиками появились на днище бочонка и пачки с махоркой, поблескивающие кольца, тяжелый браслет, не то медный, не то золотой.— Вот тебе, — покачал головой сивоусый, — прямо ходячий ювелирный магазин. И все наменял за одно утро.
Спекулянт не ответил, а только зло покосился на Семена Карповича.
— Рады вы, — снова повторил продкомовец и кивнул второму мужчине, сидевшему с ручкой в руке и листком бумаги, молчаливо созерцавшему все происходящее в этой будочке. Видно, это был писарь-продкомовец. Он кашлянул в кулак и придвинув поближе к локтю листок бумаги, стал записывать что-то аккуратно.
Когда протокол был составлен, Семен Карпович увел Костю из будочки.
— В Дом лишения свободы отправят их, — стал говорить, пробиваясь снова через толпу к улице. — А Кирилл Локотков продувной мужик. Надо будет уяснить — откуда у него сахар: может извозчики, или же складские рабочие, а может и Артемьев это ему ссужает награбленное из склада. Ну, следователь порасспросит, потрясет его. А там дело в народный суд пойдет, как улики налицо. За спекуляцию самое малое отправят на принудительные работы копать ямы, разбирать хлам всякий на пожарищах, или грузить, или выгружать. Попотеет, в общем, как потеют сейчас бывшие господа у станции, которые не платят чрезвычайного налога. А то и просто шлепнут.
Он и сам вспотел. Вытирал лоб красным платком, для чего снимал всякий раз фуражку.
На толкучке многие знали Семена Карповича. Костя с удивлением наблюдал, как меняются лица торговцев и покупателей. Одни поспешно скидывали кепки да картузы, другие отворачивались, словно бы увидев что-то позади себя интересное, третьи здоровались почтительно. Но ни один не назвал Семена Карповича по имени и отчеству, не протянул ему руку. Как будто опасались открыть какую-то тайну.
Иных по мнению Кости тоже можно было бы задерживать и отправлять на проверку к продкомовцам. Видел, как торговцы при их появлении что-то прячут в полы пиджаков, в сумки. Вынырнул из людской толчеи мужчина, вчерашний пассажир в вагоне — остроносый, с патлами пегих свалявшихся волос под холщовым картузом. Вскинул голову на Костю, узнал, а увидел рядом с ним Семена Карповича, дернулся обратно, как наткнулся лбом на столб. Лицо перекосилось, глазки забегали испуганно, затравленно. Проворно, как и вчера под вагон, тиснулся между боками двух женщин, потряхивающих барахлом, покрикивающих наперебой.
— Вот того дядьку можно было бы проверить, — сказал Костя Семену Карповичу. — Вчера видел его в поезде — что-то неположенное вез в ведре в город, и сегодня тоже за шинелью, наверное, прячет какое-нибудь добро. Вон он как торопится, неспроста значит.
— Ладно, — махнул рукой Семен Карпович, — всех все равно не перетаскаешь. Мы на сегодня с тобой, Константин, потрудились уже — одного злостного и неисправимого спекулянта накрыли, сдали властям. Поработали, как скажет Яров, на революцию. Теперь можно и передохнуть. Вот завтра, а может и послезавтра, — важно стал говорить он, когда они выбрались из толпы и двинулись узкой улицей, — в газете можно будет почитать о нашей сегодняшней работе. Мол, чинами розыска на Толкучем рынке задержан известный в городе спекулянт Кирилл Локотков. А чины розыска это и есть мы с тобой… По фамилиям нас нельзя звать, дело секретное. У нас, особенно старых агентов, даже клички имеются. Это чтобы в разговоре, или депешах там, или телеграммах скрытно все было. Меня вот «бурав» звали, а Николая Николаевича «Фудзияма». Это за обличье его так назвал когда-то сам Бибиков. Лицо у него не русское, заметил — скуластое, глаза, что ниточки черные и кожа с желтизной. Вот только волосья на голове уже больно рыжи, что огонь. Видно в его роды когда-то китаеза или япошка затесался, вот и гуляет кровь из поколенья в поколенье, никак не выветрится до сих пор. И из себя-то он что, японец — коренастый да кривоногий, бегает зайцем. Мальчишек-воришек бывает догоняет, вот какие у него ноги…