Укалегон
Шрифт:
Наутро, бродя по спящему дому в поисках ружья, вдруг отчетливо осознаю, что в мире не осталось ничего из того, что я ценил и чем довольствовался, ничего, что стоило бы хранить, прятать, тратить потихоньку, и самое плохое, я не знаю, что делать с этим открытием, оно сошло не ко времени, я не готов к такому развитию событий, меня мутит, выворачивает. Не найдя ружья, я возвращаюсь к Кларе, которая, как обычно, когда я возвращаюсь после безуспешных поисков, просыпается, открывает глаза, чтобы насладиться в полной мере моим поражением. «Что ты бродишь? — спрашивает она, сверяясь с часами. — Еще все спят». Виновато залезаю под одеяло. Надеюсь забыть о своем открытии. И в самом деле, провалившись в сон и выкарабкавшись за полдень, когда весь дом уже на ногах, шумит, хлопочет, я могу с уверенностью утверждать, что
Мой дом еще не стал моим домом. Это все еще чужой дом, перешедший в мою собственность, данный мне в ощущениях. Обречен на каждом шагу с ним бороться, ублажать его, задабривать. Каждый шаг по его бутафорским анфиладам требует осмотрительности, а порой и известного коварства. И все же, несмотря на еще недоступные мне покои и галереи, я постепенно вхожу во владение, налагая свою тень на выцветшие обои, протирая натянутый шелк, раздвигая пыльные гардины, переставляя шкафы и диваны. Конечно, следует быть готовым к тому, что, как бы рьяно я ни осваивал дом, мне не прощупать его до конца, всегда останется какой-нибудь закатившийся под комод пузырек с выдохшимся эликсиром или забившаяся в щель голубая бусинка, неведомая мне, какой-нибудь бесенок, притаившийся на антресолях, это только естественно. Быть в доме хозяином не значит входить во все мелочи, напротив, власть, как говорит мой тесть, предполагает неведение, незнание, самоустранение.
38
Следователь не заставил себя ждать. Помня о прошлом его визите, наделавшем шума, я не пригласил его в дом. Мы прохаживались по дорожкам парка. Мерцал песок. Садовник в большой соломенной шляпе подстригал кусты.
Следователь чувствовал себя неловко, вобрал голову в плечи, озирался, неодобрительно поглядывая на белые статуи, прячущиеся в листве.
«Прямо Версаль какой-то! У вас хорошие жилищные условия, как я погляжу…»
«Ничего не дается даром».
Он улыбнулся так, будто знал обо мне больше, чем я сам:
«Есть где развернуться. А чем вы занимаетесь?»
«Начиняю бумагу знаками и препинаниями».
«Понятно. Но к делу. Вот что меня, как профессионала, смущает. Все доказательства преступления налицо — пулевое отверстие в лобовом стекле, сиденье испачкано кровью, даже клочок волос нашли, но главного — трупа — нет…»
«Истории известны случаи, когда смерть забирала всего человека целиком».
«Случаи?» — рассеянно пробормотал он.
«Кого-нибудь подозреваете?»
«Вас».
Я засмеялся, не слишком убедительно. Убеждать кого бы то ни было в своей невинности — не моя стихия, это все, что я мог сказать в оправдание, но оправдываться — последнее дело, особенно, когда оправдаться нечем. Он с видимым интересом следил за конвульсиями моего лица, как будто это было не лицо, а чистосердечное признание, написанное дрожащей рукой и скрепленное подписью наискосок. Он не догадывался, что лицо мое является действительно моим только тогда, когда на нем отсутствует выражение. Он был как командировочный, готовый вскочить в отходящий поезд, не справившись с расписанием. Его глаза беспокойно дрожали, он боялся упустить шанс и, разумеется, уже предчувствовал, что шанс упущен. Я не смеялся, я был невозмутим и неприступен. Он же не хотел верить в свой проигрыш и продолжал всматриваться, ища хоть какую-нибудь зацепку, но противостояла ему пустота. Стыдливо втянул голову в плечи, ссутулился и как будто уменьшился в размере. Споткнулся и, если б я не успел его подхватить, упал бы. Какой легкий, невесомый, точно съеденный изнутри! Но падение, хотя и предотвращенное моей рукой, придало ему сил, возвысило надо мной. Превосходящая слабость противника.
Он достал из кармашка темные очки и нацепил на маленький, не приспособленный для очков нос. На меня обрушились имена, адреса, даты. Рот изобилия. Холодный казенный душ. Я попытался подключить воображение, но оно отказалось идти на помощь в трудную минуту. И вместо кувыркающихся фигурок я видел вспаханное поле, деревеньку, серенький погост, поставляющий в плоские хаты призрачных жителей. О чем это я? Опять ни о чем. При мне слишком много лишних лиц, незанятых строений.
«Как узнали?»
«Навели справки. У нас информаторы во всех слоях
и прослойках. Истину выведать не сложно, было бы желание. Истина лежит на поверхности, она вопиет, как камень. Закат разорван в мелкие клочья. Будущего нет (посему истина всегда уже на подхвате). Вы успеваете следить за ходом моей мысли?»«За ее похождениями…» — съязвил я.
«Вы не хотите мне что-нибудь сказать?» — спросил он. Не знаю, на что он рассчитывал. На покаяние? Ха-ха. На отпирательство? Хи-хи.
«Страх, любовь, одиночество, деньги, тело, фальшь, образы, представления, желание, смерть, отдых, будущее, вечность бессмертия, время, боль, страдание, непонимание, отчаяние, вера, покой, заговоры, общество, слова, перевоплощения, блаженство, боги, лабиринты, дома, квартиры, комнаты, закон, преступления, старость, природа, космос, половые отношения, растения, животные, еда — вот, приблизительно, о чем мне бы хотелось с вами поговорить».
Он сплюнул, посмотрел на часы и поспешил ретироваться.
Я нашел Клару встревоженной, в расстегнутом халате, непричесанной.
«Надо торопиться, пока сыщики не пронюхали, где жил убитый, не изучили его бумаги и не восстановили картину приписанного нам преступления. Едем немедля, обыщем альков Артура, уничтожим все, что может нас скомпрометировать. Одной боязно и неприятно. Мне все равно, что обо мне будут говорить, но отец, ты знаешь, какой он щепетильный…»
Согласен, едем.
39
Приступая к описанию жилища Артура, понимаю, какую непосильную взваливаю на себя задачу. Мало того, что я субъективен, можно сказать неравнодушен к предмету описания, я еще и настаиваю на своем праве подвергать опытные данные экзекуции. Пусть эта квартира окажется вся, от пола до потолка, моим наваждением, я не стану вносить в нее никаких исправлений, корректировать в сторону приемлемой достоверности. Трясутся руки и слипаются глаза, я невменяем в высшем значении этого слова. Узор на обоях. Стулья. Кровать… Квартира, я сжимаю ее в кулаке, чтобы выдавить каплю кислоты в спитой чай. В тяжелом, затхлом, пропущенном через сотни дешевых папирос, через как минимум пару возбужденных тел воздухе ползала, кольчато пульсируя, головная боль. Ага, вот и рассыпанные таблетки, порошки, баночки с мазями, бинты, вата… Пока Клара рылась в наваленных на столе бумагах, я попытался открыть окно, но какое там! Заколочено толстыми ржавыми гвоздями, похожими на окаменевших червей. Стекло в разводах маслянистой копоти. Отступив, я занялся шкафом, сбросил с проволочных вешалок черный дождевик, какой-то белый балахон, кисейное платье. Среди хлама попалась пухлая книжечка, судя по датам — дневник. Убедившись, что Клара не видит, я ловко переправил ее в нагрудный карман, полистать на досуге.
«Нашла что-нибудь?» — спросил я, подходя к Кларе, перебирающей какие-то тетрадки. Наугад вытянул из кипы листок — подробнейший план нашего дома, спальня обведена жирным красным кружком. Посетил туалет, обклеенный выцветшими дамами из мужских журналов. Клара вошла во вкус. В облаке пыли она методично перерывала ворохи бумаги. В сумку летело все, что вызывало хоть малейшее подозрение, — блокноты, фотографии, рецепты.
«Что будешь делать со всем этим наследием?»
«Спущу».
«Но там могут оказаться мысли, слова, которые прославили бы его в веках!..»
Клара равнодушно пожала плечами, оглядывая учиненный разор.
«Он свое отписал».
Я взял ее руку, чтобы поцеловать, и вдруг она прильнула ко мне, потянула на кровать. Как всегда, в минуту желания, она была новой, прежде невиданной. Мы сжались, мы смежились. Одежда, пуговицы не мешали. Скрежет зубовный в кромешной куше райского детсада. Образы дробились: пила, молот, дрель. Мысленно я взвыл, ибо, источаясь, я мыслю. Ее груди, ее хлипкое лоно, ее стиснутые ягодицы. Всегда не хватает одной секунды, одного миллиметра до полного счастья, лишающего надежды на дальнейшее прозябание. Подлый расчет остаться в живых. Квартира покойника создана для любви, особенно — по следам преступления (мы — литературные персонажи и только). Тело не располагает к невинным забавам, в лучшем случае — к двусмысленной шутке, остроте, немецким по сути Witz и Scherz. Галльского каламбура здесь не стояло («променад монад»), итальянскими concetti не пахло, английский humour исторгал слезы у площадного сентименталиста…