Чтение онлайн

— Старая?

— Старше моей жены. Слушай, а я тоже еврей!

На нетвердых ногах Усман Ильгизарович подошел к зеркалу, посмотрел на себя.

— Какой же вы еврей? — сказал я. — Вы татарин.

— Мой дед двести лет назад из Палестины еврейку привез. Ты Коран знаешь? Евреи и арабы — это одно и то же.

Для меня новость была несколько неожиданной.

— Как это — одно и то же?

— Один народ, только разной дорогой пошел, — никак не мог оторваться от зеркала Усман Ильгизарович. — Слушай, морда какая красная. Дурак!

— Передохните немного, — посоветовал

я, — поешьте, поспите, погуляйте. Море успокоилось, можно купаться. Вода девятнадцать градусов.

— Я здесь в прошлом году на симпозиум был, купался, — поморщился Усман Ильгизарович. — Писатель бедный, врач бедный — это неправильно. Я тебе говорил, что не беру деньги?

— Говорил.

— Пусть те берут, у кого нет денег. — Он выжидательно посмотрел на меня.

— Правильно, — согласился я. — Вы в Америке были?

— В Швейцарии был, — Усман Ильгизарович тяжело сел на диван. — Красивая страна, как Татарстан.

— У меня друг в Дагомысе родился, теперь живет в Америке, — объяснил я свой интерес к заморской стране.

— Там тоже можно жить, — махнул рукой Усман. — Слушай, вчера дождь был?

— Был.

— Жена говорит: «Зачем билет на самолет взял? Пропадешь, дурак!» Сейчас погода хорошая. Сидит дома, ругается.

Мне показалось, что Усмана Ильгизаровича устраивают все три жены. Одна сидит дома и ругается, вторая и третья воспитывают детей.

— Слушай, прилечу Алпатьевск, не знаю, к какой жене идти, — признался он.

Здесь я ничего не мог посоветовать.

— Слушай, тот белорус тоже молчал. Хороший человек. Но немножко пил.

Усман Ильгизарович достал из-за спинки дивана бутылку.

— Я иду на пляж, — сказал я.

— Как хочешь, — он глотнул из горлышка. — Татарки злющие, говорил?

— Конечно.

— Зато очень красивые. Еврейка видел?

— Видел.

— Тоже красивые, но наши лучше. Очень злющие! Твоя жена кто?

— Русская, — понял я.

— Совсем плохо, — поцокал он языком. — Слушай, дураки мы! Сколько девушек гостиница, а ты один ходишь.

Кроме двух-трех потасканных проституток, девушек в гостинице я не видел, сезон кончился. Но спьяну всякое показаться может. Хотя, был бы здесь Саня, он нашел бы девушек. Вернее, они бы его нашли.

— В Майами девушек много, — вздохнул я.

— Всюду много, — стал надевать штаны Усман Ильгизарович. — Я один ресторан пришел — кругом девушки. Жена, дурак, боится, что я к молодой уйду. Зачем уходить? Всюду жить можно.

— Хорошо там, где нас нет, — сказал я.

— Неправильно говоришь: там, где нас нет, плохо, — внимательно посмотрел на меня Усман Ильгизарович. — Лучше еще здесь немного поживем. Умру, от трех жен хоть что-то останется.

Татарин был прав. Неважно, где мы живем — в Москве, Сочи, Алпатьевске или Майами, — но что-то от нас должно остаться.

Он вновь уснул, и вскоре раздался междугородний телефонный звонок.

— Алло, это Дагомыс? — услышал я довольно приятный женский голос.

«Жена, — понял я. — Но которая?»

— Да, — сказал я в трубку, — Дагомыс.

— Не будете ли вы столь любезны пригласить Усмана Ильгизаровича?

— Минутку.

Я с сомнением посмотрел на

Усмана. Добудиться его вряд ли было возможно.

— Знаете, — сказал я, — по-моему, он спустился на пляж.

— На пляж?! — женщина на том конце провода была явно обескуражена. — У вас там хорошая погода?

— Это же Сочи, — сказал я. — Плюс двадцать, и море спокойное.

— Замечательно, — сказала жена несколько упавшим голосом. — Вы сосед Усмана?

— Ну да, — кивнул я, — мы здесь работаем, но иногда удается выбраться на море. А с кем я разговариваю?

— Это жена Усмана Ильгизаровича.

По ее тону я понял, что это старшая жена, настоящая.

— Я передам, что вы звонили.

— Да, будьте любезны. Скажите, что мы с сыном его ждем. Мы всегда переживаем, когда он уезжает.

— Непременно, — сказал я. — Он о вас рассказывал. Прямо так и сказал: «Самые красивые женщины — татарки».

Видно, женщина из Алпатьевска была столь ошеломлена моими словами, что от волнения нажала на рычаг — в трубке раздались короткие гудки.

— Кто звонил? — послышался с кровати голос Усмана.

— Жена, — сказал я. — Старая.

— Татары спят, — пробормотал он и накрылся с головой одеялом.

Я переоделся и спустился на пляж.

Море было спокойным. Веселая дворняга гоняла голубей, ковыряющихся в выброшенных штормом водорослях и разбитых мидиях. Еще немного — и с пляжа исчезнут голуби и дворняги. Осень.

Неподалеку от меня расположилась стайка молоденьких девушек, я уже знал, что они учатся на горничных и портье. Они фотографировались, заскакивая на секунду в море, визжали, одна особо отчаянная проплыла метров пятнадцать. По взглядам, которые они бросали на меня, я понял, что им остро не хватает внимания таких же, как и они, парней. Только это внимание и было для них настоящим.

Я смотрел на их гибкие тела и с грустью осознавал, что между прежним Дагомысом с Саней, Левиком и тридцатью девицами из первого отряда и нынешним, полупустым и накрытом тенью злющей жены татарина, пролегла целая жизнь. Не все в ней сложилось так, как хотелось бы, но она была, полная звуков, запахов, радостей, безвозвратных потерь, и в Москве ли, в Майами, в горних высях, в которых пребывают уже многие наши товарищи, мы говорим: жизнь, ты прекрасна именно тем, что была. Мы прожили уже большую часть этой жизни, мы догадываемся, что впереди нас ждут далеко не лучшие времена, и благодарим Господа за дарованное нам счастье. Жизнь, какая б она ни была, единственна, неповторима и истинна. Пусть это самая банальная мысль из всех, приходивших мне в голову, но она мне дорога.

Когда я улетал из Сочи, Усман Ильгизарович оставался в гостинице. Вечером у них намечался прощальный банкет.

На следующий день, завтракая в Москве, я услышал по радио, что на Северном Кавказе произошло землетрясение силой четыре балла с эпицентром в Дагомысе.

Жертв и разрушений не было.

С юбилея я возвращался под утро. На углу отпустил машину, любезно предоставленную банкиром-юбиляром, на торжество к которому я попал случайно, и направился к дому.