Убийство в «Зеленой мельнице»
Шрифт:
Приземлиться тут было негде: повсюду камни и непроходимые заросли. В случае чего шансы на выживание будут весьма небольшими. Но вот долина стала шире. Фрина пролетела над фермой, похожей на игрушечный домик в роскошном пейзаже, и еще сорок восемь километров — туда, где, как она от всей души надеялась, ждал Толботвилль. Воздух был по-прежнему чист, но тучи уже начали собираться. Было очень холодно, и на высокогорных плато лежал снег. Снег в октябре! Фрина допила кофе и принялась растирать пальцы, занемевшие в отороченных овчиной перчатках.
Внизу вдоль реки протянулась расчищенная полоска; ветроуказатель стремился к северу. Хорошо. Стало быть, ветер в
Фрина снижалась до тех пор, пока Ригель не стала задевать верхушки деревьев. Она дала машине коснуться колесами земли, выключила мотор и пожалела, что не стала дожидаться оснащенную тормозами «Бабочку Древесницу». Ригель неслась по дорожке со скоростью шестьдесят четыре километра в час. Фрина едва успела развернуть ее возле забора так, чтобы в случае возможного столкновения пропеллер остался цел. Люди что-то кричали. К счастью, большая часть дорожки была покрыта грязью. Ригель быстро потеряла скорость и наконец остановилась в десяти метрах от ограды.
— Спасибо, Господи, за трясину вдоль реки, — выдохнула Фрина и ступила из кабины в жуткую черную топь.
Испытав чувство невероятного облегчения, которым всегда сопровождалось приземление, Фрина с трудом пробиралась через густую жижу; из неожиданно глубокой ямы ей помогла выбраться высокая мускулистая загорелая женщина в бриджах.
— Добро пожаловать в Толботвилль, — сияя радушием, сказала она.
Фрина обрадовалась. Это было гораздо лучше, чем: «Боже, это женщина». Особенно ее тогда взбесило «это». Фрина улыбнулась в ответ.
— Спасибо! Отличную дорожку вы раскопали. И благодарю за ветроуказатель. Меня зовут Фрина Фишер.
— Энн Пурвис. А это Джо.
Еще одна радушная улыбка исходила от более полной и не такой высокой женщины в широченных, похожих на юбку брюках и мужском твидовом пиджаке. У нее были приветливые карие глаза, дружелюбием которых, впрочем, не стоило обольщаться, и курчавые каштановые волосы.
— Джозефина Бине.
— Писательница? — заинтересовалась Фрина. — Я читала ваше «Убийство у скотного двора». Превосходно. Обычно я вычисляю преступника к третьей главе, а тут не могла сообразить до десятой.
— Открою вам секрет, — доверительно сообщила Джо Бине, выводя Фрину через небольшой ручей на тропинку. — Я тоже поняла это только тогда. Пойдемте в город. Надо признать, на город он мало похож, но тем не менее.
Возле самолета толклись трое худощавых парней. Фрина строго посмотрела на них.
— Можете разглядывать все, что хотите, господа, но держите ваши сапоги подальше от крыльев. Они очень хрупкие. Если топливо уже доставили, я попрошу вас помочь — если, конечно, вообще смогу снова взлететь. Возможно, завтра. Здесь бывает встречный ветер?
Потрепанные фетровые шляпы сгрудились, словно совещаясь. Затем средняя качнулась:
— Нет, встречного не бывает, мисс.
— Хорошо, значит, привязывать ее не придется. А теперь, дамы, я была бы очень признательна за чашку чая. Здесь довольно холодно.
— Начальник почты говорит, снег будет. Он всегда погоду знает, наш Альберт Стаут. Пойдемте, мисс Фишер, и вы получите свой чай.
— Скажите, мисс Бине, а почему вы поселились в этих краях? Я хочу сказать, писатели обычно живут в городе — поближе к издателям, агентам, кафе. Мне всегда казалось, что кафе — неотъемлемая часть творческого процесса.
Джозефина остановилась на том месте, которое, за неимением подходящего
определения, можно было бы назвать главной улицей Толботвилля, и сказала просто:— Взгляните.
Фрина взглянула. Хотя ее била дрожь, она замерзла и ужасно хотела чаю, пейзаж произвел на нее сильное впечатление. Далекие холодные синие горы уютно возлежали под теплой дымкой леса. Эвкалипты поражали невероятной высотой, шелковистой корой и яркими цветами, напоминавшими о модных парижских дефиле. Громадная речная долина, одетая в гранит, была накрыта неправдоподобно синим небом и выглядела так, словно в плодородную влажную землю беспорядочно натыкали шпилями вниз готические соборы. У ног Фрины под перистыми листьями черной акации розовели мелкие орхидеи. В воздухе пахло древесным дымом и свежей зеленью с легкой нотой чистого снега.
— Да, — согласилась Фрина. — Понятно.
— Чай и лепешки, — объявила Энн Пурвис, потянув Фрину за руку. — Природа подождет.
Толботвилль гнездился в гористых окрестностях так непринужденно, будто вырос тут сам по себе. Здесь было двенадцать деревянных домов с железными крышами и несколько старых срубов, крытых дранкой.
— Мы живем в одном из этих домов, поскольку Джо терпеть не может пауков, — пояснила Энн, прокладывая путь через небольшую толпу людей, глядевших на Фрину так, словно она свалилась с Марса.
Какой-то малыш, державший большой палец во рту, попятился, когда Фрина ему улыбнулась. Еще один с криком бросился к матери.
— Они впервые видят шлем, — пояснила Энн, и Фрина сняла пугающую экипировку.
Малыш вытащил палец изо рта и улыбнулся в ответ.
— Мне нравятся старые дома, но в них полно пауков, — сказала Энн. — Входите.
В доме было три комнаты, одна из которых служила кабинетом: пишущая машинка, стопка бумаги, сотни книг — некоторые стояли на деревянных полках, но большая часть располагалась на полу — раскрытые, сложенные стопками или заложенные полосками голубой бумаги. В средней комнате стояла массивная плита в колониальном стиле и еще один очаг — искристый розовый камелек. В углу были аккуратно сложены докторский саквояж, седло, упряжь на разных стадиях починки и накрахмаленный белый передник.
Поставив чайник на плиту, Энн указала Фрине на кресло.
— Когда нечего делать, приходится чинить упряжь, — пожаловалась Джо. — Хорошо, что у меня руки не из того места растут, и я этим не занимаюсь. Не хотите разуться?
— Нет, у меня ноги еще не отогрелись. А почему упряжь?
Руки Энн были по локоть в муке. В буше бытует поговорка, что хорошая хозяйка успевает испечь лепешки, пока закипает чайник, и ей не хотелось осрамиться перед гостьей.
— Энн здешняя медсестра, — пояснила Джозефина. — Ее вечно вытаскивают в самую плохую погоду, а до некоторых мест в округе можно добраться только верхом. Мы держим лошадь в общественной конюшне, однако Энн очень заботливо относится к седлу.
— И правильно, — согласилась Фрина. — Плохо закрепленное седло может повредить спину лошади, да и наезднику придется несладко.
Ни одна из женщин не спросила Фрину, что ее привело в Толботвилль, хотя наверняка они сгорали от любопытства. Фрина, считавшая, что деликатность уже вышла из моды, была рада, что это качество сохранилось в Гипсленде. Тесто, которое месила Энн, издавало громкое многообещающее чавканье. Госпожа Батлер рассказывала Фрине, что для хороших лепешек требуется немалая сила; Энн и вправду на вид была сильной — крепкой и жилистой, как и подобает наезднице. Джозефина казалась более изнеженной. Фрина решилась на вопрос: