Чтение онлайн

– Ну… я сижу в алтаре на скамье для священников. Мне так положено по долгу службы. Вы же не предложите органистке подняться на кафедру?

– Ну вот, за вами место забронировано.

– Но это место не для меня лично, а для любого настоятеля.

Дора на мгновение задумалась.

– Нехорошо, конечно, ходить в церковь, чтобы посидеть на любимом месте, но мы и правда за этим ходим, и обидно будет этого лишиться. Знаете, кое у кого и так в жизни мало радостей, а то немногое, что есть, терять совсем уж жалко. Вы меня понимаете?

– Но вы ничего не потеряете, Дора. Просто скамью передвинут на двадцать футов. Вы сможете сидеть на той же самой скамье, просто поближе.

– Да, но наше место – на самой последней скамейке, и мы хотим и дальше там сидеть.

– Никто не помешает вам сидеть на последней скамье.

Дора понимала всю разумность его доводов, но не хотела сдаваться.

– Но почему туалет надо делать именно там?

– А где же еще?

– Пусть уберут скамейки сбоку и поставят туда.

– Но, Дора, это же разделит церковь пополам. Вам с вашего места не будет видно алтарь, если

люди будут… – Тут ему вспомнились слова матери. – Э-э-э… если там поставить туалет. И людям придется заходить в уборную на глазах у всего прихода.

– Ну хорошо, но все же веками обходились без туалета, зачем он сейчас вдруг понадобился?

– Потому что мы должны сделать церковь более удобной для общины. Людям бывает нужно в туалет, Дора.

– Разве церковь для этого? Это же не кино.

Дэниелу вспомнилась церковь в Лондоне, по соседству с его приходом, где викторианский интерьер был обвешан дорогим аудио- и видеооборудованием, а с потолка с помощью электромотора спускали экранное полотно, на которое проецировались несколько еретические (на взгляд Дэниела) слова каких-то неизвестных гимнов.

– Если мы не будем меняться, мы погибнем, Дора.

– Иногда наоборот, ректор: если не сохранишь себя, то погибнешь.

Когда Дэниел вернулся, Одри уже уютно устроилась перед телевизором. Собаки соскочили с ее укрытых покрывалом колен и помчались, как всегда, навстречу хозяину, а потом поспешили вскарабкаться обратно и мирно свернулись двумя полумесяцами, нос к хвосту и хвост к носу, словно инь и ян.

Вечером воскресенья полагалось есть суп и сэндвичи. Эта традиция осталась еще с детства Дэниела: тогда Одри готовила горы сэндвичей с остатками вырезки, добавляла в них маринады или хлебный соус, разливала по кружкам томатный суп, и они всей семьей сидели с подносами на коленях, слушая по радио «Гламов» [31] . Только воскресным вечером можно было есть не за столом.

Теперь они редко устраивали по воскресеньям настоящий ланч: Одри было не с руки много готовить, а Дэниел как раз по воскресеньям бывал занят. Так что в последнее время они обходились тушеным мясом или пирогом, но традицию есть вечером суп с бутербродами сохранили – только сидели уже не перед блестящим радиоприемником, а перед телевизором. В кухне их ждали сэндвичи с ветчиной, сыром из «Сейнсбериз», французской горчицей Moutard de Meaux (которую Одри ценила за керамическую банку и запечатанную красным воском крышку) и жидковатым сливовым чатни собственного приготовления. Дэниел открыл банку с томатным супом, вылил содержимое в кастрюлю и поставил на «Агу» [32] ; суп, еще не начавший закипать, был таким густым, красным и аппетитным – и одновременно таким не похожим на то, что обещала этикетка, дизайном напоминавшая скорее этикетку для вина. Пока суп грелся, Дэниел решил покормить собак, и те, заслышав звук открывающегося шкафчика с едой, спрыгнули с колен Одри, зацепив ее когтями (она вскрикнула). Хильда прибежала первой – в этой паре именно она была альфа-собакой, – Космо следовал за ней, и оба неуклюже затормозили перед хозяином, задрав вытянутые, как у динозавров, мордочки и виляя хвостами, будто вот-вот должно было произойти величайшее событие в истории. Хоть Одри и составила длинный перечень правил поведения для собак, в итоге она позволяла им нарушать их все: пускала Космо и Хильду к себе на колени и в постель, давала им кусочки из своей тарелки. А потому скучный сухой корм, на который недавно перевел их Дэниел, не должен был слишком их огорчить.

Дэниел скомандовал: «Сидеть!» – это была единственная команда, которую выполняли Космо и Хильда, потому что за ней неизменно следовала еда. Он поставил перед ними миски, заставил их подождать, потом жестом разрешил есть – и они накинулись на еду с таким аппетитом, будто перед ними был вовсе не сухой корм. Содержимое мисок исчезло в мгновение ока – казалось, стоило собаке пошевелить головой, как еда таяла на глазах. Это каждый раз страшно их удивляло: они тыкались носами в миски и никак не могли поверить, что ничего не осталось.

Дэниел и его мать приступили к сэндвичам и супу не с таким волчьим аппетитом, но тоже с удовольствием: они ели, пили и смотрели телевизор, предусмотрительно согнав собак на пол. Позже в программе обещали какую-то, по словам Одри, «историческую драму», где Том Конти играл Папу Римского, усомнившегося в своем призвании [33] , – словом, подходящий фильм для воскресного вечера. Однако перед ним шла программа, в которой какие-то звезды шоу-бизнеса разговаривали с другими звездами, – скучная, на вкус Дэниела, как молочная диета для инвалидов. Эта программа дала Одри возможность поупражняться в ехидстве и остроумии и тем самым выплеснуть недовольство, которое стало копиться в ней сильнее и быстрее, с тех пор как она разменяла восьмой десяток.

– Нет, ты только посмотри на него… ты посмотри! Волосы как у шанхайской проститутки, а что за носище!.. И где они только берут

этих людей? Ну хорошо, в Блэкпуле [34] на пирсе этому типу самое место, но зачем на телевидение-то его тащить?.. Это их шоу похоже на кошмар про дом престарелых: все сидят в кружочке, телевизор орет на полную катушку, и только Эстер [35] скрашивает твои последние дни.

Дэниелу вспомнилась бабушка, чьи последние годы прошли в доме престарелых, в который не слишком удачно переоборудовали заброшенный особняк. По ее словам, держаться ей помогали лишь высокомерие и злорадство. У нее там была подружка, вдова какого-то «обувного барона». С ней вдвоем они сидели у створчатых дверей гостиной, игнорируя предложения дружбы от людей, которых считали недостойными своего общества, и, как пара вязальщиц времен Французской революции [36] , ехидно смеялись, когда частная скорая увозила кого-то из некогда назойливых, а теперь уже безжизненных постояльцев. Но со временем бабушку покинуло и злорадство: Дэниел понял это, когда навещал ее в последний раз. Она была в страшных синяках (упала с кровати) и уже не могла произнести ни слова. Он помазал ее миром и прочитал над ней молитвы, потом подержал ее руку, хрупкую, как мотылек, – но подержал меньше, чем ей было нужно: когда он уже собрался уходить, она сжала его ладонь, как будто цепляясь за нее. Он ответил на это пожатие и ушел. В ту же ночь она умерла в полном одиночестве, и вина за это до сих пор мучила Дэниела.

Начался фильм. Сюжет был скучный, а снято – и того скучнее, и, когда злосчастного понтифика на экране настигла «темная ночь души» [37] , а Одри сморил сон, Дэниел отвез тележку с подносами на кухню и вымыл посуду.

Залаяли собаки. Он шикнул было на них, но услышал, как на улице хлопнула дверца машины. Прихожане никогда не обращались к нему со своими просьбами по воскресеньям после вечерни. Дэниел открыл дверь и увидел на подъездной дорожке незнакомую машину. Машина была совсем новая, причем не просто неезженая, гладкая и блестящая, но и новейшей модели. Небольшой, но сильный как бык хетчбэк, вернее, «горячий» хетчбэк – «Гольф Джи-Ти-Ай». Дэниел видел заметку об этой модели в одном из номеров газеты «Телеграф», которую читала его мать: обозреватель восхищался скромным внешним видом и скрытой мощью автомобиля, совсем небольшого, но быстрого, как «лотус». Он догадался, чья это машина, еще до того, как собаки прибежали обратно в кухню: по тембру голоса того, кто трепал их по спине, и по тому восторженному лаю, которым они всегда встречали этого посетителя.

В холл вошел брат Дэниела, Тео. Как всегда, он явился без приглашения.

– Дэн, привет, ну как тебе моя новая тачка?

Они обнялись. Тео был единственным человеком, с кем Дэниел обнимался при встрече, и то лишь потому, что тут не видел иного выхода. Получалось этакое обволакивающее объятие, больше похожее на клинч, – тем более что Тео был ниже и худее старшего брата. Он не просто обнимал, а прямо-таки прижимал Дэниела к себе, похлопывая по спине, словно не здоровался, а упражнялся в рестлинге. Возможно, в том мире, к которому принадлежал Тео, – мире светском и полном демонстративности – того требовали хорошие манеры? А может, тем самым брат упрекал Дэниела в высокомерии и отстраненности? Может, он считал, что в детстве Дэниел, который был десятью годами старше, недостаточно ценил его любовь? Сейчас Дэниел уже начал седеть и вообще становился с годами все солиднее, а Тео по-прежнему выглядел совсем юным, вчерашним выпускником театральной школы.

Дэниел сумел тактично высвободиться из захвата: сделал шаг назад, будто чтобы лучше рассмотреть брата, и сказал:

– А ты отлично выглядишь. Похоже, дела у тебя в порядке?

– Припал к сосцам Мамоны, дорогой мой брат.

– Сколь щедра оказалась к тебе Мамона.

– И не говори. Ах, эти деньги!

Широкой публике голос Тео был знаком лучше, чем его лицо. Именно этот голос день за днем рекламировал шоколадные батончики, дезодоранты, незабываемый отдых в Тунисе и услуги похоронного агентства. Дэниел не очень понимал, почему это приносило такие деньги, но доход у младшего брата и правда рос: за последний год он купил небольшой дом с террасой в Кэмдене и новенький «Гольф». Но сам он, казалось, стеснялся участия в этом прибыльном деле, как стеснялся и небольшой роли в мыльной опере «Яблоневый переулок», которая шла по телевизору. Там он играл усталого копа с загадочным светским прошлым, занятого постоянным распутыванием тяжких преступлений, столь частых в его обманчиво тихой деревне. Именно эта роль принесла Тео некоторое признание и связи, но, когда Дэниел поздравил его с успехом, он поморщился.