Чтение онлайн

Они питались жалкими запасами, которые старики заготовили на зиму, но через несколько недель еда подошла к концу, и им пришлось двигаться дальше. Решили идти к норвежской границе. Больше всего они боялись очутиться в Финляндии: языка они не знали, а драться пришлось бы с людьми, гораздо более привычными к зиме, чем они сами. Они, как могли, определяли направление: днём – по солнцу, в ясные ночи – по звёздам.

В один из дней они вышли к широкой, покрытой льдом реке и, то и дело спотыкаясь на закоченевших ногах, стали перебираться на другой берег. Ночь наступила раньше, чем они достигли его. Неподалёку они увидели палатку, в которой спали двое немецких солдат. Не думая о том, что эти люди

сражаются на той же стороне, что и они сами, братья убили обоих, забрали оружие и форму, вот только годных сапог оказалась всего одна пара. Оттар отдал их Нильсу, а тот молча принял.

Но, похоже, удача от них отвернулась. День за днём они шли, избегая дорог и людей. Оттар полагал, что они уже в Норвегии. Оба смутно понимали, что их арестуют в любом случае: для норвежцев они предатели, для немецких властей – дезертиры. План братьев был таков: уйти на юг и затеряться среди своих, прикинувшись бойцами Сопротивления в бегах.

Они шли, они ползли, они мёрзли и голодали. Приграничные земли, по которым они пробирались, были пустынны. Иногда вдалеке мелькала широкая замёрзшая река. Они искали какой-нибудь дом, где можно было бы разжиться едой, но им ничего не попадалось до тех пор, пока, поднявшись на очередной холм, они не увидели небольшую церковь.

Священник из посёлка Гренсе-Якобсельв раз в месяц приходил проведать маленькую православную церковь на берегу реки, которую возвёл несколько сотен лет назад монах с Печоры, проповедовавший саамам [2] по обе стороны границы.

Церковь, давно заброшенная, находилась в прискорбном упадке. Внутреннее помещение, без малого тридцать квадратных метров, стояло незапертым. Росписи, когда-то прекрасные, выцвели и потрескались, резные деревянные украшения и картины побурели от времени и от печной копоти – в церкви топили по-чёрному. Пахло золой и дёгтем, а ещё чувствовался слабый запах плесени: признак гниения, начавшегося из-за того, что выбитое окно у входа так и не застеклили.

Но в алтаре, за запертой дверью, висела драгоценная икона, скрытая от посторонних глаз. Более пятидесяти лет назад церковь получила её в дар от русской графини. Она пересекала границу в метель и заблудилась, но была спасена саамами, которые её нашли и выходили. Таким образом она пожелала увековечить событие, которое сочла проявлением Божьей благодати. Священник обычно закрывал икону шерстяным пледом, чтобы спрятать оклад из чистого золота, инкрустированный жемчугом и драгоценными камнями. Икона была написана в Москве в семидесятые годы XIX века в старинном стиле и изображала архангела Михаила верхом на коне.

Священник прекрасно понимал, что основную ценность представляет оклад, но больше волновался о том, как бы не начал шелушиться красочный слой на самой иконе. Ради сохранности иконы он регулярно навещал церковь и протапливал помещение.

Епископ, узнав о ценной иконе, попросил священника забрать её из ветхой постройки, которую нельзя даже запереть. Разумеется, он предпочёл бы, чтобы её перевезли в Киркенес, но нужно было по крайней мере спрятать икону, пока война не закончится. Однако священник бурно возражал. Икона не принадлежит норвежской церкви, говорил он, она во владении саамов-скольтов [3] , как и церковь, предназначенная для православной общины. Он также обратил внимание епископа на то, что в Киркенесе, кишащем немецкими солдатами, икона вряд ли будет в большей безопасности.

Так что пока она оставалась в церкви под пледом.

Несмотря на тепло, шедшее от трескучего огня, который развёл в печи священник, в деревянном доме было сыро и холодно. Священник отпер алтарь, принёс оттуда плед и накинул его на плечи ребёнку. Его сыну было всего пять, и отец гордился тем, что малыш прошёл весь долгий путь от того места, где они оставили машину, и ни разу не пожаловался. Порывшись в большом сером мешке, он достал еду и бутылку молока.

Вдоль стен стояли простые скамьи из грубо обтёсанных брёвен. В этом священном месте уже много лет не было служб, но священник произнёс перед едой благодарственную молитву. Малыш пил молоко и улыбался отцу.

Двое мужчин не вошли, а ввалились внутрь церкви. На фоне полоски серого сумеречного света они показались священнику чёрными тенями. Они принесли с собой дуновение холодного ветра и танцующие в воздухе снежинки. Огонь в печи вдруг полыхнул и на миг осветил обшарпанные бревенчатые стены. Один из пришедших довёл, а лучше сказать дотащил, другого до лавки. Оба тяжело на неё опустились. Исхудавшие лица перекосило от холода. Глаза у обоих были как будто мёртвые и ничего не выражали.

Священник поднялся и, не говоря ни слова, взял сына за руку и увёл в алтарь.

– Побудь здесь немного. И не выходи, пока я тебя не позову.

– Пап, здесь так холодно. – Мальчик пытался рассмотреть, что загораживает от него отец.

– Укутайся в плед и делай, как я говорю, сынок. Мы уже скоро пойдём к машине.

Он немного постоял перед дверью, словно собираясь с духом. Вышел из алтаря и направился к пришедшим. Те пододвинули лавку к самой печи, и от их одежды запахло кислым. Один из них снял сапоги, и священник увидел, что носков на нём нет, только обрывки тряпок, которыми тот замотал ноги.

Священник уже не раз натыкался на дезертиров, пробиравшихся с другой стороны границы. На этих форма была немецкой, и он обратился к ним по-немецки, но его перебили по-норвежски.

– Мы отстали от роты, – коротко бросил старший.

Священник знал, что норвежцы, отправившиеся на передовую, сражаются далеко на юге, на Восточном фронте. И сомневался, что успокоит парней, если подыграет им, приняв их ложь. Да и правда была слишком очевидной.

– Сбежали? – Священник не скрывал сочувствия. – Нельзя вас за это винить. Люди не должны терпеть все эти ужасы.

Тот, что помоложе, поднял на него удивительные светло-голубые глаза.

– Все остальные мертвы. Нам надо убраться подальше. Мы больше не хотим сражаться.

Священник развернул свёрток с едой и положил содержимое на лавку между ними. Вылил остатки молока из бутылки в жестяную кружку сына и протянул им.

– Вот, возьмите. Вам наверняка нужно хоть немного поесть. Мы скоро уйдём, а вы оставайтесь здесь, сколько захотите. Там у стены с другой стороны есть ещё дрова. Никто сюда не приходит, так что подумайте спокойно и решите, как вам быть дальше.

Ну, вот и сказано главное. Они должны были понять, что он не будет вмешиваться в их дела.

Может, и показалось, но священник вроде бы заметил, что оба молодых человека – ну, по крайней мере, старший – чуть-чуть расслабили плечи. Лучше не знать, как долго они обходились без еды. Наверное, скоро заснут на лавке.

Но тут с долгим скрипом отворилась алтарная дверь и выглянул закутанный в плед мальчик.

– Папа?

– Мы скоро уже пойдём.

Священник метнулся к двери. Но было поздно. Золотой оклад сиял высоко на стене, подобно пламени. Те двое уставились на него и застыли.