Чтение онлайн

Неожиданно голос зазвучал патетически:

— Тебе следовало дать их мне, излечить меня раз и навсегда, как лечат больных! Как мог я подумать, что твой брат просто развлекается, черня твою репутацию без всякого повода, из врожденной злобности? Он обращался ко мне во имя нашей дружбы, заверяя, что думает только о моем счастье… Какая подлость!

И снова тишина.

Опять зазвучал высокий голос Эмиля:

— Негодяй! Он стократ заслужил свою участь!

Малез «видел» его кричащим, размахивающим кулаком. Напрягая слух, он задержал дыхание: «Неужели Эмиль вдруг испугался слов, которые только что произнес?» Комиссар слышал, как он подошел к двери, закрыл ее. Теперь голоса лишь приглушенно доносились до него.

«Так вот, — подумал он, — какова их тайна!»

Счастье, разрушенное клеветой… Нельзя всю жизнь играть в ковбоев. Наступает день,

когда мальчишки начинают дрожать рядом с девушками, которых еще недавно обижали, когда они обнаруживают собственные слабости, когда Рысий Глаз больше не ощущает себя в седле неукротимого скакуна, когда томагавк, еще вчера дававший ему сознание могущества, выпадает из его неловких рук. Это юность, время стихов, написанных на клочках бумаги и тайно передаваемых из рук у руки, время мечтаний при луне, робких поцелуев, отдающих малиной, время радостей, от которых плачут, и беспредельного горя. При наступлении ночи огромные добродушные деревья в саду дрожат, будто трубы органов; при свете лампы взгляды сталкиваются, вопрошают; зубами впиваются в собственную голую руку, чтобы ощутить на губах вкус собственного тела; во всех зеркалах оглядывают себя; с голыми ногами остаются стоять на навощенном паркете, чтобы почувствовать, как к самому сердцу подбирается холод; беспричинно плачут и беспричинно смеются, и все — ради удовольствия, для того, чтобы проверить силу собственной привлекательности; засыпают на подушке, с которой делятся самыми страшными секретами. Две девочки и четыре мальчика выросли вместе, с детства обмениваясь клятвами, и мир для них ограничивался одним домом, одним садом, одним чердаком. Им было невозможно представить, что в этом мире есть другие девушки и другие юноши. Жильбер признается Лауре (или Лаура Жильберу?), Эмиль — Ирэн, или наоборот… Знают ли родители? Что касается первых двоих, да. Их считают женихом и невестой. Но что касается остальных? Эмиль начинает сомневаться в Ирэн. «Я ревновал!» — покорно признался он сегодня. И вот Жильбер приступает к неблагодарной, унизительной, разрушительной работе. Может быть, из врожденной потребности вредить, может быть, от злости на собственную неспособность любить по-настоящему, но он начинает разрушать счастье своей сестры и своей кузины. Он сеет сомнение в душе, в сердце Эмиля, ради достижения своих целей он, не колеблясь, бросает тень на репутацию Ирэн, обдает сестру грязью. Он предлагает Эмилю дать доказательства, которых у него не было и не могло быть… Но, возможно, он был готов их сфабриковать? Он не прекращал своего напора. Хитрый, ловкий, он принадлежал к той породе людей, что отправляют анонимные письма, действуют исподтишка, раздувают пожары. Кому-то любовь придает волшебную силу. Жильбер же черпал вдохновение в ненависти, в ненасытной ненависти к своему ближнему. Эмиля повергает в отчаяние особенно гнусная, особенно «удачная», несомненно, более злобная, чем все другие, клевета. Ирэн, поддерживаемая сознанием своей правоты и своей невиновности, ребячески отказывается защищаться, требует от Эмиля доверия, которого он больше не испытывает. И тогда в отчаянном порыве он отворачивается от нее, открывает мир и женится на «самой выгодной партии» в деревне.

А потом?

Разве невозможно, что несчастный в браке и с опозданием все узнавший от Ирэн Эмиль решает покарать клеветника? Разве не прозвучали признанием только что вырвавшиеся у него слова: «Он стократ заслужил свою участь»?

«А Ирэн, — размышлял Малез. — Разве у нее не было тех же причин, что и у Эмиля, смертельно ненавидеть Жильбера? Ее жизнь непоправимо сломана. Мужчина, которого она любила и продолжает любить, предпочел ей соперницу… Не могла ли она в избытке горя пойти на преступление?»

Комиссар находился в сильнейшем замешательстве. Если бы он знал, кто: Ирэн или Эмиль… Возможно, он бы просто удалился? Как бы ни хотелось ему узнать, как убили Жильбера, быть может, он решился бы уйти. Внезапно он почувствовал сострадание к Ирэн, глотающей последние слезы, к Рысьему Глазу, который, наверное, встал с колен, тщательно отряхивая брюки…

Распахнулась дверь. Заскрипел пол. Эмиль и Ирэн были не дальше, чем в десяти метрах, на площадке третьего этажа.

— Ирэн, я хотел бы подняться на минутку, снова увидеть уголок, где ты обещала мне стать моей… Угол лестницы… площадка четвертого… Наш любимый чердак…

Шаги по ступеням. Тяжело поднимается Эмиль. Ирэн сзади.

— Манекен все еще там?

— Манекен? — повторяет Ирэн. — Так ты не знаешь?

Но у нее нет времени для объяснений. Оба замечают сидящего на

верхней ступени лестницы комиссара Малеза.

— Что… что вы здесь делаете? — пробормотал Эмиль.

Малез встал, возвышаясь над парой, как великан.

— Я все слышал, — сурово сказал он. — Эмиль Шарон, я требую, чтобы вы признались в том, что виновны в убийстве вашего двоюродного брата Жильбера Лекопта.

Малез провел бессонную ночь. Его растревожили последние эпизоды расследования: разговор с Арманом, попытка отравления, посещение Лекоптов, раскрытие тайны Эмиля и Ирэн, допрос, впрочем, тщетный, этой пары…

— Конечно, я не переносил Жильбера! — признался Эмиль. — Но у меня и в мыслях не было отомстить ему, да еще таким образом…

Потом он перешел в наступление:

— К тому же не очень представляю, как бы я мог его убить!

Как? Малез отступил тем быстрее, что и сам признавался в душе в своей неспособности решить проблему, если ее рассматривать под этим углом зрения.

«Когда я обнаружу, кто убил, — рассуждал он, — то сумею заставить этого кого-то дать мне объяснение, как он это сделал». Но загвоздка состояла в вопросе, сможет ли он, не зная ответа на это «как», заставить преступника когда-нибудь признаться?

Он уже начинал серьезно в этом сомневаться. Не будь попытки отравления, он стал бы не доверять и своему «отмирающему инстинкту». Хотя этот неприятный случай вроде бы и не имел прямого отношения к «делу о манекене», он тем не менее показал, какое напряжение царит в умах. Прислушиваясь только к голосу своего горя, старая Ирма попыталась отомстить за своего сына, посягнув на жизнь человека, которого видела всего в третий раз, с которым перемолвилась лишь несколькими банальными словами и который ни в малейшей степени не нес ответственности за ее беду… Если допустить, что год назад атмосфера была столь же наэлектризована (а в этом трудно было усомниться, если учесть случившиеся в то время события), то совершенно нечему удивляться, что тогда было совершено другое преступление, в тот раз успешное.

— Я вижу только один способ совершить преступление, не оставляя следов, — отвечал Малез Эмилю.

— Какой же?

— Использовать яд!

Но тот сразу же возразил: в таком случае Жильберу следовало проглотить отравляющее вещество в еде или в напитке, а последствия обнаружились бы или отнюдь не так быстро, или, напротив, с такой стремительностью, что рядом с трупом обязательно были бы найдены осколки бокала, чашки, тарелки или другого выпавшего из рук предмета. Наконец, неужели комиссар верил в то, что яд — это средство, к которому прибег бы страстно влюбленный человек?

Малез и сам уже не раз повторял себе все эти возражения, и его приводила в ярость невозможность их опровергнуть.

«Разве что яд был в лекарстве, в конфете», — повторял он себе, сам не слишком этому веря.

Он поднялся с постели в самом скверном расположении духа, к тому же, бреясь, порезался. Позавтракав ситным хлебом и яичницей на сале, он принялся разыскивать тихий уголок, где мог бы спокойно выкурить трубку. Пробивающееся сквозь облака солнце с перерывами, но согревало стоящую у фасада гостиницы маленькую деревянную скамейку. Засунув руки в карманы, полуприкрыв глаза, туда и сел поразмышлять Малез.

Может, он сделал ошибку, что расследовал смерть Жильбера I, а не Жильбера II, преступление, а не кражу манекена? Может, ему следовало расспросить тех, кого он про себя называл «мои подозреваемые», про то, как они провели время не утром 22 сентября прошлого года, а вечером 20 сентября текущего года? Ибо напрашивался вывод: тот, кто украл и изуродовал манекен, виновен и в убийстве Жильбера Лекопта.

Но верен ли этот вывод? Скорее всего, кража манекена совершена деревенским дурачком Жеромом, которого тремя днями раньше, около полуночи, встретил Малез, когда тот направлялся к железнодорожному полотну со странной ношей на плече, однако преступление, столь ловко осуществленное, не могло быть задумано простаком.

Подняв голову, Малез посмотрел на пустынную до самого горизонта дорогу. Гонимая ветром газета подмела ступени у придорожного креста рядом с постоялым двором, зацепилась на мгновение за крапиву, рывком высвободилась и снова затрепетала в воздухе…

Комиссар ногой задержал летевший Мимо обрывок бумаги.

Сделал он это сознательно или машинально? Позднее он утверждал, что сработал его «отмирающий инстинкт». А может быть, ему просто захотелось, того не сознавая, узнать, что же творится на белом свете, от которого он отгородился три дня назад?