Чтение онлайн

– Я знаю – какое, – чертыхнулся Муравьев. – Это очень опасная женщина. Срочно бросайте все и уходите. До поры вас трогать не будут, пока не поймут, что вы меняете явку… Так что – никаких вещей не брать, только необходимую мелочь. И опасайтесь слежки.

– Хорошо. – Морщины на лице Рутенбурга проступили резче. – Я провожу вас. За это время Татьяна соберет необходимые вещи. Сегодня мы уходим. Встреча – на новой квартире.

Дав распоряжение девочке, с любопытством выглянувшей из комнаты, Игорь Сергеевич запер дверь, и они вышли на улицу.

Не заметив слежки, Михаил, тем не менее попетляв по проулкам, схватил извозчика и проехал, незаметно оглядываясь, еще пару кварталов. К намеченной цели все-таки из предосторожности они добрались пешком.

Люди, произносящие избитую фразу о том, что, мол, Земля – маленькая, подразумевая неотвратимость следующего свидания со своими знакомыми, куда бы их ни забросила судьба, часто не задумываются о природе этого феномена.

А природа неотвратимости встреч состоит не в том – маленькая Земля или большая (скорее всего, для рода человеческого она в достаточной степени большая) и не в каких-либо мистических силах, заставляющих хорошо знакомых людей сталкиваться друг с другом за тридевять земель, заранее не сговариваясь об этом. Природа этих явлений скорее заключается в следующем. Люди объединены в различные социумы. Неважно, какие идеи являются цементирующим материалом каждого социума – политические ли, моральные ли, этические, научные или любые другие. Но они (идеи) заставляют эти отдельные группы, подчиняясь центростремительной силе, которой обладает любая идея, двигаться в одном направлении.

Случается, что даже в различных социальных группах находятся люди, в силу своего воспитания, характера, темперамента и прочего – подчиненные еще какой-нибудь другой идее, в общем-то чуждой положительному большинству людей, принадлежащих к каждому из социумов отдельно. Эти идеологические связи достаточно многообразны, но не хаотичны, а глубоко целенаправленны. Поэтому, если два человека, попав в Бразилию из России различными путями, вдруг неожиданно встречаются в сельве Амазонки – это отнюдь не случайно.

Так и Хитровка являлась своеобразным центром, куда притягивались люди из различных социальных групп, обладающие одним общим для них желанием, стремлением обогатиться как можно быстрей и с наименьшими затратами. Желание это – похвальное, притягательное и, в той или иной степени, наличествующее в каждом представителе рода человеческого; но чаще всего это «быстрей» и «с наименьшими потерями» имеет криминальный оттенок.

Поэтому никому не покажется удивительной встреча двух женщин, вроде бы принадлежащих двум различным социальным пластам, чьи пути, по идее, не должны были пересекаться. Хотя это различие – только внешнее, поверхностное. И если разбитная Катюха гармонично вписывалась в хитровскую круговерть, то холеная дама полусвета баронесса фон Шварцнельд, несмотря на соответствующее этому месту облачение, являлась здесь белой вороной, хотя причины, приведшие ее в этот гнилой человеческий отстойник, – вполне закономерны. Она была слеплена из того же теста, что и Катюха; только жизненная школа, которую она прошла, изменила внешность, придав утонченность ее облику и манерам, но не изменив внутреннюю сущность, прикрываемую светским лоском.

Выйдя из зажиточной семьи приволжских немцев, она, в силу своего авантюрного характера, еще в ранней юности, не закончив гимназического курса, сбежала в Петербург, где стремление к увеселениям и легкой жизни столкнуло ее на самое дно питерских трущоб. Там-то она в полной мере освоила курс подлости и лицемерия, основным моральным кредо которого являлся закон этих мест: «Человек человеку – волк». Закончил же ее образование тогда еще не старый щеголь-интриган, подполковник Орлов, заметивший в молодой и красивой проститутке данные, необходимые, по его мнению, хорошему агенту. Прошло немного времени, и она уже объявилась по Унтер-ден-Линден в Берлине под именем баронессы фон Шварцнельд. Обладая недюжинным артистическим талантом, под руководством Орлова приобретя шарм и лоск потомственной аристократки, она умудрилась там, выполняя поручения русской разведки, все-таки вляпаться в грязную криминальную историю – попала в поле зрения уголовной сыскной полиции. Но от тюрьмы ее спасли добрые дяди, обитавшие на Александерплац [26] , которые поддерживали любые политические партии и течения, направленные на дестабилизацию государственных устоев Российской империи, являвшейся вековым врагом Германии.

Немцы внедрили ее в эмигрантскую среду, и она стала двойным, а если разобраться, то даже тройным агентом, предавая всех и вся. Русских сдавала немцам, немцев сдавала русским, революционеров, в среде которых она крутилась, – и тем и другим, при этом не брезгуя ничем – вплоть до убийства, взяв на вооружение методы исторических кланов Борджиа [27] , Медичи [28] и других мастеров политической интриги. Шантаж, воровство, предательство были для нее естественны, как воздух, которым она дышала. Средства на счетах в банках, стекающиеся от «благодетелей-патронов», хоть и медленно, но неуклонно увеличивались. Но, увы, война и революции, прокатившиеся по Европе, сделали ее нищей. Сейчас, когда рушились одни империи и создавались другие – какими бы гордыми словами они ни назывались и какими бы человеколюбивыми лозунгами ни

прикрывались; когда, вслед за империями, рушились одни крупные состояния и создавались другие; когда кровь и грязь, преступления – под чьими бы знаменами они ни совершались, – когда все это являлось нормой, Анна Генриховна старалась не упустить свой шанс. Именно поэтому, в силу приобретенного опыта, чувствуя себя свободно в среде отщепенцев, она и встречалась с Катюхой.

Информация о том, что хитровский пахан Храмовцев наметил взять крупную, по любым меркам, добычу, окольными путями дошла до Анны Генриховны. Поэтому, легко обработав простоватую Катюху, она была в курсе всех планов Храма – привыкшего к Катюхе и не принимавшего ее всерьез, очень осторожного, но прозевавшего у себя под носом информатора.

«Здесь пахнет большими деньгами… Даже не большими деньгами, а огромным состоянием, – отправив наивную дуру назад, Анна Генриховна продолжала размышлять, направляясь в штаб анархистов, где вокруг нее сплотилась группа авантюристов, всецело полагающихся на ее изворотливый ум. – Что ж, пусть эти крепкие и умелые парни – Храмовцев и Муравьев с друзьями – проделают всю работу… Смеется тот, кто смеется последним… А там я одним махом отделаюсь и от них, и от своего окружения… Выполнив поручение покойного Орлова, я порву все нити, связывающие меня с прошлым. – Коварная улыбка коснулась ее красивого холодного лица. – Скоро у меня будет все: власть, красота, успех – все, о чем я мечтала в юности… И горе тем, кто попытается встать на моем пути…»

Утром Михаил, неожиданно появившийся раньше времени в кабинете Чернова, приложил все усилия, чтобы заполучить этого мрачного типа к себе на торжество, специально устроенное для этой цели. Артисту – такую кличку они, не сговариваясь, дали эксцентрику Подольскому – необходимо было лично встретиться с героем, которого он должен изображать. Кроме этого, требовалось усилить и закрепить доверие, которым проникся Чернов к группе Муравьева.

К счастью, на сегодняшний вечер Чернов ничего не планировал, и он согласился с удовольствием, подумав, что совместит приятное с полезным – отдохнув от навалившихся проблем, еще раз, в домашней обстановке прощупает, чем дышат ребята, на которых он имеет свои виды.

Вечер удался. Накрытый стол, выдержанный в пуританско-революционном стиле, не поражал разнообразием закусок. Но добротность снеди подчеркивала венчавшая стол двухлитровая бутыль разведенного медицинского спирта.

Расслабившись, заметно покрасневший председатель комиссии добродушно посмеивался, либерально-вальяжно реагируя на фривольные, политически заостренные шутки Артиста.

По заранее разработанному сценарию друзья, наперебой демонстрируя свое бескорыстие, мечтали о кампанелловском «Городе солнца» [29] , о мире, свободе, братстве.

Чернов пил спирт, смеялся шуткам и, как ему казалось, мудро улыбался наивным мечтам молодежи. В конце вечера, уже садясь в поджидавшую его у подъезда машину, он, покровительственно похлопав Михаила по плечу, сообщил, что их ожидает очень ответственная работа, к которой допускаются наиболее преданные делу революции люди.

На следующий день, ровно в восемь, друзья появились у здания комиссии. Пропуска и удостоверения сотрудников уже ожидали на проходной. Расписавшись и получив их, они прошли к приемной Чернова. Секретарша сообщила, что Сергей Яковлевич еще не прибыл. И только спустя час в помещение ввалился, кроя матом какого-то начальника караула, опухший от ночных возлияний Чернов. По-видимому, вчерашнюю гульбу у Муравьева он продолжил в других местах и был до сих пор еще подшофе.

Пригласив друзей к себе в кабинет, он хитро подмигнул. По его мнению, вчерашнее совместное застолье сблизило их и разрешало ему быть накоротке:

– Как себя чувствуете, орлы? – И, не ожидая ответа, указав им рукой на стулья, добавил: – Вижу-вижу, что в форме… Мне – старику, такие перегрузки противопоказаны…

Достав из тумбочки стола бутылку коньяка, не стесняясь их, он налил с полстакана янтарной маслянистой жидкости, ахнул ее и, сморщившись, пробормотал:

– Вам не предлагаю – молоды еще…