Уайтбол
Шрифт:
Отправились за дровами. Собака очередной раз выразила неудовольствие по поводу таинственной напасти и потрусила за человеком в лес.
Рядом с избушкой тонкого сухостоя не оказалось. Все подчистили давно. Только парочка толстенных стволов, бензопилой разве что завалишь… Пришлось спускаться с седловины. Туда, где лес погуще.
— Оба-на… слушай, дальше вниз не пойдем, — сообщил человек. — А то навернемся и шеи переломаем. Видишь зарубку? Ни фига ты не видишь… Ладно, пошли, подруга, направо.
В эту сторону оказалось не лучше. Через несколько минут слабенький луч фонарика выхватил
— Не сложилось, — сказал Михаил. — Потопали обратно.
Собака потерлась о сапог.
— Полночи будем дрова искать, — обнадежил ее человек. — А ты как хотела? Тебя никто со мной на седло не гнал… Хреново, понимаю. Вот и фонарик еле пашет…
Вдруг снег под ногами поехал. Михаил не удержался, упал, покатился вниз. Сорвался с обрыва, как раз между двумя сухостоями. Успел схватиться за вывороченный корень одного из них…
…Бесконечно долгие короткие секунды в ушах стоял собачий лай. Вокруг неожиданно стало светло, как днем. Скала, на которой висел человек, уходила вниз черт знает насколько, а под ней, под этой скалой, вдоль всего берега зияла полынья….
«Существует лишь то, что ты видишь», — сказал кто-то знакомый, в необозримом далеке утраченной памяти. — «Если не нравится — сумей увидеть другое, и — дотронься до Города».
За доли секунды перед глазами пронеслась вся жизнь… нет. Две жизни. Сперва — хаотично, перемешано, затем поток разделился на два и стало ясно: нужно выбрать. Что выберешь, с тем и останешься. Направо — спасешься, налево — сорвешься…
…Еще через долю секунды Михаил оказался на гребне, неподалеку от избушки. Или это — милосердная предсмертная иллюзия? Говорят, случаются такие…
Человек стоял один, без собаки. Свалившееся с плеча ружье валялось рядышком в снегу. Фонарика не было — остался на склоне или улетел в пропасть.
Но и нужды в фонарике не было тоже.
Сперва — полуденный свет. Потом он исчез. Не резко, а постепенно затухая, как лампы в зрительных залах театров перед началом представления… Наконец, погас совсем. Вокруг — ночная седловина. Луны нет. Там, где снег — чуть светлее, остальное — непроглядная тьма… Но почему-то эта тьма не казалась непроглядной. Почему-то было видно все до мелочей.
Человек потряс головой. Плюхнулся на колени, ткнулся лицом в сугроб. Кожу обожгло снегом. Живой… вроде.
Но как такое может быть?..
Михаил попытался вспомнить, что случилось на обрыве. Не вышло. В мозгах полная сумятица. Почему-то кажется — не Михаил он теперь… Но тогда — кто? Почему-то помнится — уже не первый раз этот кто-то падает с обрыва. Тогда, вроде, действительно упал… и все равно жив…
А где собака? Или не было никакой собаки?
Неподалеку от избушки бродит человек с фонарем. Зачем фонарь, разве так не видно? И откуда человек?.. Вот, заметил Михаила… или не Михаила? В общем, пошел навстречу.
Знакомый. Ну, да: рыжий Алекс из поселка Пробуждение. Человек с кошачьей походкой и привозным «Винстоном» в кармане.
Вспомнился поселок, и последние пять лет, и то, что было раньше — туристская группа, подобравшая Михаила на леднике. Амнезия, автокатастрофа…
Вспомнился верхний слой жизни. А под ним, под этим слоем, маячили еще какие события. Казалось — вполне доступные, нужно только успокоиться и подумать.— Мишка?
— Я… наверно.
— Нам сказали, что ты на заимку подался. Смотрю — тебя нет.
— А ты чего здесь делаешь?
— Гуляю, — ответил Рыжий и пояснил:
— У мужиков машина забарахлила, еле до поселка дотянули. Ну, обещали им завтра перебрать движок. Взялся этот… как его? Со слободы который, механик.
— Толя.
— Ага, Толя. В общем, на сутки ребята точно здесь застряли. Может, и дольше. Вот, отправились пострелять чего-нибудь. А я за компанию увязался.
— Кого сейчас стрелять, по весне?
— Да ладно, пусть развлекутся. В сезон-то у них оказии не будет… Где ты болтаешься? Я уж решил — дальше по гребню подался. Думаю — ни фига себе. До следующей заимки два дня пилить.
— За дровами ходил… чуть богу душу не отдал.
— Что такое?
— С обрыва навернулся. Почти навернулся. Как вылез — сам не понимаю.
— Ну, ты даешь, — хмыкнул Рыжий, — У тебя, я погляжу, как у кошки девять жизней. Пять лет назад уцелел, и нынче снова… Ладно, — он хлопнул собеседника по плечу. — Пошли снимать стресс.
— В смысле?
— У нас с собой есть. А то, знаешь, сухой закон — дело, конечно, полезное, но иногда до чертиков надоедает. Пошли, пошли.
— Подожди. Дров-то я так и не принес.
— Щас дерябнем и все вместе сходим. Один ты, что ли, топором махать умеешь.
— Втроем пришли-то?
— Вчетвером. Я, Серега с Тимуром и стажер еще ихний… не помню, как зовут.
Появилась Шишка. Встала в полутора метрах от Алекса, ощерилась и зарычала.
— И это чудо здесь? — удивился Рыжий. — Чего злишься, родная? Днем кровушки не хватило?
Неожиданно собака прыгнула, повисла у него на рукаве. Рыжий отшатнулся, вскрикнул:
— Да… твою мать! Совсем охренела, зараза!
— Брось, Шишка, брось, — Михаил попытался оттащить собаку. Та держалась крепко и продолжала рычать. Оторвать ее от Рыжего удалось только вместе с куском куртки. — Молчать! Сидеть! Тихо!
— Дай ружье, — потребовал Алекс.
— Сейчас, разбежался, — нахмурился Михаил.
— Дай, бешеная же!
— Сам ты бешеный. Шишка! Пошла вон.
Собака, продолжая ворчать, удалилась куда-то вниз по склону.
— Рука цела?
— Да так. Синяк будет. Насквозь не прокусила, вроде… Пристрелить ее надо. В следующий раз кому-нибудь горло перегрызет.
— Я тебе пристрелю.
— Пацифист хренов, — буркнул Рыжий.
— Ладно, все. Чего ты там говорил про горючее? Пошли в дом, стрессы снимать.
…Зрение по-прежнему вело себя странно. Темная комната, светлый круг керосиновой лампы, луч фонарика — все как положено, но углы и стены просматривались до мельчайших деталей, будто там дополнительная, отдельная подсветка… Даже не так. Видно было только то, что на свету, а про остальное Михаил просто каким-то образом знал. Именно знал — ему необязательно было переводить взгляд, он и так видел все одновременно. Необычное ощущение: ищешь, куда деть совершенно бесполезные глаза…