У врага за пазухой
Шрифт:
«Да, я все слышал и все видел», - читается на хмуром лице Ярослава.
«Прости. Я хотела тебе рассказать. Не успела». – Плечи сами опускаются.
После всех тайн вряд ли он поверит. Глупо даже пытаться что-то втолковать.
«Нет. Ты все-таки объясни!» - Фантазия приписывает Яру новые слова. А сердце поддакивает морзянкой – один длинный удар, три коротких и снова один длинный. Три раза. «Да-да-да».
– Ярослав Борисович, я сдам этого красавца парням, - вмешивается в наш немой разговор Федор.
– Да, пусть пакуют его. Следственная группа будет
– Кира, мы с твоей мамой на улице подождем. – Оживает, наконец, Ломоносов.
Он оттягивает маму от Бурового и ведет на выход. Немного поздно. Она таки успела оставить на его щеках пару отметин. Но я благодарна Васе и за такую, припоздавшую, помощь.
– Спасибо. Подождите там, - сиплю, сплетая пальцы в замок.
Как только в гараже не остается никого лишнего, по спине проносится волна холода.
Что теперь будет?
Что говорить??
Где взять силы, чтобы выдержать еще один поединок?
Вопросы кружат в голове как черные вороны. Не спасает никакая вера в себя.
– Я всегда догадывалась, что папа невиновен. – Нужно как-то начать, и я говорю. Вытягиваю из груди слово за словом.
– Догадок мало. – В голосе Яра ни одного оттенка. Никаких спасательных кругов.
– Он не мог сбить твою жену. Он скорее врезался бы в ближайший столб, разбил машину и погиб сам. А мама... она всегда плохо водила и считала себя самой главной на дороге.
– Водила? Больше не водит?
– С тех пор... ни разу не садилась за руль.
– Понятно. – Яр устало ведет руками по лицу. Быстро растирает щеки и на мгновение сильно зажмуривается. – А Буровой откуда знает?
– Я сама удивилась. – Делаю крохотный шаг к Ярославу и останавливаюсь. Дальше словно стена.
– Галина Петровна сказала, что кто-то из ее наемников сидел с отцом.
– Значит это точно. – Яр не спрашивает. В голосе нет и намека на вопрос. Ему все ясно. Поверил.
– Папа всегда старался оберегать нас от проблем. А в тот день... Он не мог поступить с мамой иначе.
Я рассказывала это Ире. Уже тогда говорить вслух о поступке матери было сложно. Слова застревали в горле. Сейчас все на порядок хуже. Я будто повторяю папин «подвиг». Беру на себя вину за преступление, к которому не имею никакого отношения, и жду, когда меня лишат самого ценного.
– Он тогда даже не пытался что-то оспорить. Сознался и пошел за решетку.
– Яр до желваков стискивает зубы. Похоже, ему тоже плохо от новостей.
– Папа был хорошим, чутким, добрым... – меня прорывает. Опустившись на пол, закрываю лицо руками. – Он был самым лучшим. – Слезы подступают к глазам, а у меня не осталось ресурсов, чтобы держаться. – Он так любил меня... и ее.
Даже не пытаюсь стереть с кожи соленые капли. Бесполезно. Их целый поток, настоящий гребаный водопад.
– Мне жаль, что он... умер.
Я не вижу лица Ярослава, но чувствую, с каким трудом даются ему эти слова.
– Спасибо. – Захлебываюсь от слез.
– Если бы я мог предположить на суде...
– Поздно. Никто не
мог.– Это тупик. Я боюсь, что он будет мстить матери. И жутко от мысли, что никогда не простит меня. – И что теперь? Что ты будешь делать дальше?
Все. Я это сказала. Произнесла вслух главный вопрос. Теоретически должно стать легче, однако кошки скребутся на душе с удвоенной силой.
– Ее... не прощу!
– с короткой запинкой отвечает Яр. – А что касается тебя...
Он поднимает меня с пола. Заставляет посмотреть ему в глаза.
Не в состоянии ослушаться, скольжу взглядом по суровому мужскому лицу. Какой же он! Нереально красивый, сильный и решительный. Один такой на свете. Мой джекпот после всех провалов.
– Мне жаль, Яр... – В горле ком.
Не выдерживаю. Отворачиваюсь.
– Кира, я слышал и Бурового, и всех тех, кто высказывался здесь до него. – Ярослав тыльной стороной ладони стирает капли с моих щек. – Придется кое-что сделать. Срочно.
– И что же?
Я уже понимаю, что следующие слова станут приговором.
– Я заберу тебя у нее. – Целует в соленые губы. – Насовсем заберу.
– Ты... – Мозг отказывается воспринимать информацию. – Что ты сделаешь?
– Пусть попробует сказать тебе еще хоть слово! Будет иметь дело только со мной.
– Ты меня прощаешь? – Наверное, нужно ущипнуть себя. Проверить, не сон ли это.
– До приезда твоей матери я собирался тебя отшлепать.
Горячий язык проникает в мой рот. Гладит нёбо. Сплетается с моим языком. Занимается с ним любовью.
– А теперь? – Я жадно хватаю воздух.
– Теперь мечтаю увезти отсюда подальше и никогда больше не подпускать к тебе всю эту свору. Что твоего босса, что мать, что уродов, которые заставили понервничать.
Яр сжимает меня в объятиях.
– Я так боялась, что ты меня возненавидишь. – Улыбаюсь сквозь слезы. – Что будешь злиться...
Такая дура. Радуюсь и снова плачу.
– Я и злился. Зверел! Минут пятнадцать. – Кивает Ярослав.
– И все? – спрашиваю с нервным смешком.
– Еще пятнадцать представлял, как доберусь до твоей попы и проведу качественную воспитательную работу.
– Тоже быстро.
Сама стираю слезы. Кажется, невозможно быть более счастливой, чем я сейчас.
– Я на этом не закончил. – Ярослав целует меня в нос. – После порки я долбаный час представлял, как трахаю тебя. Даже позы подобрал!
Красивые мужские губы растягиваются в опасную улыбку.
– Подожди... Ты планировал это все, пока я собирала вещи и вызывала такси?..
Нет, я не дура! Я последняя идиотка. Самая невезучая и глупая женщина Питера. Пропащая душа!
– Да! Ты, как обычно, ударилась в бега в самый неподходящий момент.
– Ни за что не буду делать так больше.
Из-за двери гаража доносится какой-то шум. Вероятно, приехала следственная группа. Но я не хочу ни к кому выходить или что-то рассказывать. Все, что мне нужно, здесь.
– Не сбежишь, - подмигивает Яр. – Я даже знаю, как это устроить.
– Наручники? – Сердце пропускает удар.