Тысячеликий демон
Шрифт:
Пурхан, однако, услышал слова Урдуса, побагровел, сжал кулаки, шагнул вперед, но путь ему преградил Шайтан.
– Сядь, – коротко сказал он и толкнул его. Пурхан упал на спину, тут же вскочил, разразился проклятьями, но увидев вокруг себя людей, холодно взирающих на него, подавил свою ярость и стих.
Манас со всей силы постучал по дереву посохом, призывая к порядку.
– Успокойтесь! – крикнул он. – Урдус, уйди, пожалуйста. Ребята, кто-нибудь, уведите этого бедолагу с Белеса. Он уже свое отговорил.
Приближенные Урдуса поспешно увели его с холма. Он, кстати, не сопротивлялся, так как пребывал в глубоком шоке. "Похоже, он льстил себе, называя себя врагом Мергена, – думал Манас, провожая его спотыкающуюся фигуру глазами. – Быть врагом такой змеи большая честь".
Некоторое время народ гудел. Старик подождал, пока не стихнет
– Я смотрю на вас, и, мягко говоря, совсем не радуюсь. Мы адраги? Цвет племени, её вожди? Как вы думаете? Молчите… Не заставляйте меня говорить грубые слова в ваш адрес. Хардар только что постарался образумить вас, но как видно, зря. Хорошо, я повторю: мы собрались здесь затем, чтобы избрать нового хана, а не вспоминать былые обиды и бить друг другу лица. Я не понимаю, как можно это сделать, без конца понося наших кандидатов и поливая грязью?
Манас умолк и вперил очи в землю.
Ашант почуял растущее беспокойство Манаса, и сам начинал тревожиться все больше. Он задумался о том, что бы могло это значить, но, ни к чему не пришел. Он хотел спать, в голове тупо вертелись имена Найяль и Кабемы, которые воин с легким раздражением постарался изгнать.
Тем временем Мерген слушал Манаса с большим вниманием. Как только старик замолчал, он встал с кресла и начал:
– Спасибо тебе, Манас-ата, за мудрые слова. Не знаю, есть ли у меня право сказать свое слово на курултае, на этот счет я несведущ. Но все-таки, я должен оправдаться, ибо решается моя судьба! Много обвинений я услышал, и не только сейчас, но и в последние дни. Значит, я – убийца, я просто чудовище! Честно говоря, – со смешком прибавил он, – слушая вас мне и самому стало немножко страшновато. Однако, дорогие мои, посмотрите-ка на себя! Так ли вы безгрешны? Вот Байрак, наш друг; рассказать вам о том, что он вытворяет в своих владениях? Не надо? Нет, я все-таки расскажу, только об одном моменте. Те, кто был у него в гостях, знают о чем я. К его палатам, не менее пышным, чем мои – заметь, Миху-ата! – ведет дорожка, сложенная из черепов казненных по его приказу людей. Дорожка из сотен черепов! Ну да ладно, все знают, что Байрак мясник… Кстати, вспомнил, это правда, Байрак-гай, что ты недавно задушил свою жену?
– Правда, – насупившись, буркнул Байрак.
– Бабы болтают, – заложив руки за спину и прохаживаясь по кругу в центре собрания, продолжал Мерген, – что ты так старался, что у неё оторвалась голова и опорожнился кишечник прямо в твою чашу с бешбармаком. Брр! Какая жуть! Разве я позволял себе что-либо подобное? Мне даже подумать об этом страшно! Да, я устранял врагов, так же, как и Хайса, или Пурхан, Талгат, наконец. Да все так делают, и венеги и дженчи; а в Залесье, как я слыхал, есть разбойник по имени Военег; он из венежского племени, кажется; так он вообще свиреп и кровожаден до невозможности. Я всегда действовал в интересах семьи и рода; ради собственной безопасности и спокойствия моих родных. Корысть и что-либо подобное, – видят духи! – никогда мной не двигала. Меня еще обвиняют в том, что я держу в услужении кровожадных убийц, и указывают на Шайтана – он, видите ли, плохой. А Берюк? А Ашант, наш великий воин? Они разве не убивали по приказу Хайсы? Вот видите, не такой я плохой, оказывается. Теперь давайте поговорим о моем безвременно почившем брате. Он был очень болен, в последние годы ожирел так, что не мог залезть на коня! А вот двахирский хан, в любви к которому меня любят попрекать, знаете что-нибудь про него? Ага! Вижу – вы презираете их! Тогда послушайте меня внимательно. Хану Двахира пятьдесят пять лет, он строен, мускулист, – ни капли жира! Он отличный наездник, искусно владеет мечом, в чем может поспорить с самим Ашантом, и у него двадцать жен и сто наложниц; и каждую ночь он посещает десятерых! Я не лгу, это правда! А хан дженчей? Да он еще огромней Шайтана, и на плечах его несколько сотен зарубок, выжженных каленым железом, по одной на каждого убитого им соперника в равном поединке! В равном! По ихнему закону, ханом может стать любой человек, даже последний нищий, если только он сумеет одолеть в бою действующего. И вот уже десять лет Скидуру никто не может свергнуть с престола!
Мерген умолк, переводя дух. Стояла абсолютная тишина, только крепчающий ветер, с тоскливым воем проносившийся по равнине, и далекое ржание пасущихся коней, нарушали её.
– О Хайсе не хочется и упоминать,
правда? Дженчи с гхуррами знают, что Буреб трахал венежанку, в то время как сам Хайса смотрел на это и пьянствовал. Что это, как не позор? Мы опозорили себя на всю степь и то, как я похоронил его – справедливо и закономерно. Мы называем себя хозяевами степи, но это далеко не так. Мы владеем лишь третьей, если не четвертой частью её, – большинство под пятой у гхурров и дженчей. Кто вспомнит последнюю победу над ними? Вот, я так и знал. Вообще, лишь один великий Габа пару раз разбивал их шайки и всё. Вот совсем недавно гхурры вторглись в улус Аюна. Хайса ответил ему тем, что не будет ему помогать, что, по его мнению, у Аюна достаточно сил одолеть этих псов. Вот как он помог своему, можно сказать, брату, у которого накануне случилась беда – чума пронеслась по его краю, убив половину населения. Аюн, не в силах сопротивляться, бежал, оставив родную землю на растерзание врагу. И, в итоге, за день до своей позорной смерти, Хайса приказал собрать с изможденных и покалеченных остатков улуса Аюна тысячу человек для похода против венегов!Гневный рокот прошелся по рядам. Речь Мергена произвела сильное впечатление на собравшихся. Ашант видел, как подаются они вперед, внимая его словам. К сожалению, старейшины тоже восторженно вытянули лица; они активно перешептывались, важно кивая головами. Да, Мерген хорошо говорит, очень хорошо. Может, стоит…
Ашант вздрогнул. Что-то, сидящее далеко внутри него, подсказывало ему, что бой еще не проигран, хотя в данный момент – момент торжества сияющего и довольного собой Мергена – это казалось немыслимым.
Странно, его противник Барх за всё это время почти не пошевелился. Лицо его было неподвижно и невозмутимо. Но Ашант хорошо чувствовал, какая буря бушует в его душе. Традиционно мнительная, депрессивная и неуверенная в себе натура Барха уступала натиску леденящего, чужеродного, равнодушного ко всему живому гнева. Ашант испугался – есть в этом что-то демоническое. Барх словно перерождался, постепенно превращаясь в неукротимого монстра. И Ашант уже без опаски, но с надеждой подумал что, наверное, Мерген предпочтительней, Мерген – лживый, коварный – все же человек…
Манас вдруг встал и встряхнул ногой, как будто она затекла. Мерген, видя, что ничего не происходит, заметно занервничал.
– Ну что? – не скрывая своего раздражения, спросил он. – Манас-ата! Что дальше? Будет ли твой внук говорить?
– Спроси у него сам! – тяжело дыша и прислонившись к стволу дерева, огрызнулся старик. – С меня хватит!
С этими словами он, к великому изумлению присутствующих, торопливо, почти бегом, удалился.
– Что происходит? – растерянно поинтересовался Мерген. – Что это он?
– Послушай, Мерген-хан, – нетерпеливо сказал Талгат, – закончим без него.
– Да, – задумчиво посмотрев на него, согласился Мерген, – голосуем.
Тут все услышали шум. Около становища собралась толпа вооруженных людей. Они кричали, размахивали руками. Послышался звон перекрещивающихся мечей, стоны и предсмертные вопли.
– Да что там такое? – прищурившись, проговорил Мерген. – Шайтан, пойди, разберись.
Шайтан немедленно убежал. Спустя минуту, на холм поднялся вспотевший, несмотря на холодную погоду, солдат в кольчуге, забрызганной кровью. Он пал к ногам Мергена и отрывисто доложил:
– Люди Урдуса напали на нас, великий вождь. Мы ответили им. Несколько наших убито, но мы оттеснили их назад. Урдус был на коне, размахивал мечом и поносил вас, повелитель. Кто-то пустил в него стрелу, она попала ему в шею…
– Он мертв? – прервал его Мерген.
– Не знаю. Не видел, тела не видел. Он исчез в сутолоке. Бой еще продолжается…
– Все, иди. Видишь, Пурхан, оскорбил его ты, а виноват я.
Старейшины, ваны и нукеры уже были на ногах, и слова Мергена потонули в поднявшемся шуме.
– Так, успокойтесь! – громко сказал Мерген. – Спрошу у вас прямо – вы признаете меня своим повелителем?
– Нет, – сказал Барх и впервые за весь вечер пошевелился, подняв голову и взглянув на Мергена. В его глазах Ашанту почудилась какая-то печаль, или ему только кажется? Словно Барх уже похоронил своего дядю и смотрит сейчас на мертвеца. Он вспомнил Манаса и его бегство. Старик знал эту боль и от кого она исходит.
Угрюмые лица, мечущиеся из стороны в сторону, налезающие друг на друга, сливающиеся в единое уродливое целое. Их пустые глазницы смотрят в никуда, черные рты что-то многоголосо шепчут…