Ты знаешь, мама, он какой...
Шрифт:
– Платон, сынок, – за спиной раздался голос крёстной.
Повернулся.
Женщина неторопливо приблизилась ко мне и заботливо провела рукой по моему угнетённому и одновременно сосредоточенному лицу.
– Сынок, ты почему не ужинал? Целый день на ногах.
– Кусок в горло не лезет. Ума ни приложу, кому понадобилось убивать Ворошилова, – прошептал, ощущая жжение в груди, скорбь полоскала сердце, печаль проникала в душу.
Призирал Дмитрия. Считал его слабаком. Предателем. Неблагодарной тварью, но всё-таки такой смерти он не заслужил. Скорбел, но больше волновался и переживал за сестру и племянницу. Для них смерть Ворошилова стала невосполнимой утратой. Всё мог
Крепко сжал пальцы в кулаки…Мне объявили войну. Война – это страшно! И страшно не то, что тебя ранят или убьют; ранят — больно будет, но не страшно; убьют — не поймёшь ничего, а страшно это когда при тебе других убивают, а ты ничем помочь не можешь. Вот это страшно! К этому невозможно привыкнуть.
– Иди. Поужинай. Чай хотя бы выпей, сынок.
Нежно улыбнулся крёстной.
– Хорошо.
Женщина уныло улыбнулась в ответ и, судорожно обведя меня сосредоточенным взором, глубоко вздохнула. Немой вопрос застыл в её глазах. Ясно, что Зинаида Ивановна переживала за Светлану и Виктория точно так же, как и я, но, кроме тревоги, улавливал в её взгляде какую-то таинственную недосказанность.
Что на уме у моей тётушки?
– Платон, ты меня извини, но я должна задать тебе один вопрос, – она судорожно покосилась на дверь, будто бы опасаясь, что кто-то услышит. – Поклянись, что ты не имеешь никакого отношения к смерти Ворошилова?
Пару минут переваривал токсичное заявление родного человека. Не двигался, лишь пристально вглядывался в глаза крёстной, в глубине которых полыхал голубой огонёк страха, боли и огромной печали. Если бы передо мной сейчас стоял любой другой человек, включая Светлану или Викторию, накричал бы так, что и думать позабыли о таких вещах, не то, чтобы вслух произносить. Нет. Не был белым и пушистым. В случае необходимости, для защиты своей жизни и жизни родных мог переступить запретную черту…Но…Б…ь. Мне зачем убивать Ворошилова? Ради чего? Чтобы самолюбие своё потешить? Месть осуществить? А какова цена? Беспомощно стоять и смотреть как сердца любимых людей от боли разрываются. Когда тебя считают кровожадным чудовищем посторонние люди, это нисколько не ранит, но, когда дорогой человек относит к группе чудовищ из ада…Вот это ранит. Чертовски ранит.
Успокоился. Нельзя поддаваться эмоциям.
– Крёстная, ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Какой вопрос задаёшь? Ты меня за кого принимаешь? Реально, считаешь, что я способен причинить такую боль Светке и Виктории?
Женщина виновато потупила взор и уже хотела что-то сказать в своё оправдание, стремясь немного сгладить обстановку, но телефонный звонок нарушил её планы.
– Да. Слушаю, Морозов, – рявкнул, продолжая с осуждением смотреть на сморозившую ужасную глупость тётку.
– Платон Аркадьевич, доброе утро. Вас беспокоит следователь.
Окинул гневным взором крёстную и развернувшись, подошёл к дивану и присев, проговорил, – доброе утро. Слушаю вас.
Б…ь. Что надо этому дотошному следаку? Не любил ментов. Но даже среди них встречались нормальные парни. Но этот ушлый малый вызывал у меня самые неприятные эмоции. Вроде в глаза улыбался. Сочувствовал. Сопереживал, а сам камень за пазухой прятал.
– Платон Аркадьевич, у меня появилось к вам несколько вопросов. Вы можете завтра подъехать?
– Завтра не могу, – озадаченно нахмурился. – Завтра похороны моего шурина.
–
Точно. Может, хотя бы вечером подъедите?Настойчивый. Что же ему от меня понадобилось?
– А что случилось? Я же вроде вам всё рассказал.
– Да. Но у меня появились новые свидетельские показания. Должен получить ваши пояснения, – протараторил следак. – Но, если вам неудобно. То прошу назначить дату. Чтобы мне вас повесткой не вызывать.
Пи…ц! Да этот клоун совсем нюх потерял…Ну пусть попробует вызвать меня повесткой, а лучше своих оперов ко мне отправит, чтобы они меня в наручниках к нему доставили. Озлобленно оскалился. Правда его опера к нему явится в кандалах и без меня. Мои ребята быстро их оприходуют и отправят посылкой идиоту непуганому.
Приподнял глаза и посмотрел на крёстную. Надо прикусить язык. И так тётка меня во всех грехах подозревает…Повезло пацану, а то бы послал его по известному направлению.
– Ладно. Завтра около восьми часов утра, – заскачу перед похоронами к надоедливому парню.
– Хорошо. Отлично. Спасибо.
Отключил вызов и немного поморщившись, отбросил телефонную трубку. Какие на х.й новые свидетельские показания? Реально, что ли меня подозревает? Иронично усмехнулся. И чему я удивляюсь? Меня родная тётка в смерти Ворошилова подозревает. Чего же тогда удивляться, что следователь относится ко мне с откровенным подозрением. Работа у него такая. Всех и всюду подозревать.
Неторопливо встал и, не глядя на крёстную, направился на выход.
– Сынок, подожди, я тебе ещё один вопрос хотела задать, – Она молниеносно оказалась возле меня и, перегородив путь, ласково заулыбалась.
Как у неё так получается? Две секунды назад видеть её не хотел. Злился, а вот сейчас стоит передо мной, нежно улыбается и сердце моё неконтролируемо плавится.
– Я даже боюсь, что ты ещё у меня спросишь?
Женщина хохотнула.
– Ты боишься, – сарказм отразился в её голосе. – Платон, это что-то новенькое.
– Говори. Тебя в любом случае никто не остановит. Легче сдаться, нежели сопротивляться.
Женщина несильно постучала по моей груди.
– Упрямство – это семейная черта Морозовых.
А вот тут сложно что-либо было возразить.
Вопросительно помотал подбородком, ожидая очередного, «триумфального» вопроса.
– Слушай, а что у тебя с Лизой?
Обескураженно чертыхнулся. Уважал тётку и поэтому никогда не выражался при ней, но сейчас мой ответ мог содержать лишь нецензурную брань. Мне и без того плохо. Голова кругом. А тут ещё крёстная в душу лезет.
– Ничего. Разговор окончен, – сухо брякнул и бережно отодвинул женщину от двери.
– В смысле? А как же…
Повернул голову и свирепо осмотрел женщину.
– Крёстная, не начинай. Разговор окончен.
Тётя судорожно обхватила себя руками.
– Ты, когда её последний раз видел?
Чёрт! Вот же…Никак её не угомонить. Пока душу наизнанку не вывернет, не успокоится.
– Неважно.
– Мне важно. Ты, когда её последний раз видел?
Крепче сжал входную ручку и, распахнув дверь, покинул кабинет.
Стремительно преодолел коридор и увидел в гостиной Светлану и Викторию. Племянница прижималась к матери заплаканным личиком.
И вновь острая, непреодолимая боль пронзила сердце, казалось, что острое, холодное лезвие без наркоза режет по коже.
– Платон, не смей уходить, – в коридоре раздался раздосадованный голос крёстной, спустя секунду она оказалась в коридоре и, осмотрев девочек, с сожалением вздохнула. – Ладно. Завтра с утра поговорим. Милые мои, – она потеряла интерес ко мне, давая передышку до утра, и направилась к Светлане и Виктории.