Ты станешь моей княгиней?
Шрифт:
Испокон веков действовал категорический запрет на вход на территорию Хранителей. Нельзя было влиять на ваши поступки и решения. Вы должны были жить обособленно, не завися от нас и не зная ничего о нас. Иначе условия существования Хранителей в нашем мире были бы нарушены и нас оставили бы без помощи. Мне посоветовали заняться способами уничтожения змей, а соваться к тебе запретили под угрозой устранения с престола. Мои действия грозили бедой всему княжеству.
У меня не стало выбора. Я не был еще так сильно привязан к тебе, и я отказался от тебя.
Старх глубоко вздохнул, внимательно и встревожено взглянув на меня, как будто снова переживая те минуты. А я притихла и слушала, не отрывая от него взгляда. Он продолжал:
— Сначала я искал способы уничтожения змей, испытывал яды вместе с целителями,
Текущие дела, особенно вопрос примирения с соседями, занимали все мое время. Через брак с дочерью правителя соседнего государства мы должны были заключить дружественный союз. Это сделало бы соседей союзниками, а не врагами. Да и мне давно пора иметь семью и наследников. Отец в свое время дал погулять вволю, а с некоторых пор мне стало все равно, кто станет мне женой, раз уж ты была недоступна.
Все это время я слушал твои песни. Они звучали немного не так, как тогда у тебя, но я слушал твой голос, и ты стояла у меня перед глазами — с растрепанной косой, в сарафане с коротким подолом, открывающим загорелые ноги, руки и плечи, умным серьезным взглядом, пахнущая земляникой и солнцем. Тоска постепенно уступала место печали — я привыкал к мысли, что ты не для меня. Я слышал тебя, знал, что ты в безопасности. На тот момент этого для меня было достаточно.
Змей уже убрали, а песни продолжали звучать, и я сначала только радовался этому. Но время шло, а ты продолжала жить там и петь, не давая мне забыть о себе. Вышли все сроки служения Хранителя, наступали холода, а ты оставалась рядом со мной, и я представлял тебя в жалких одежках в холод, вынужденную под дождем добывать себе еду, и тревога все сильнее жгла мне душу. Потом наступил период совсем холодных поздних дождей, и ты замолчала. Вернулась ты домой или с тобой случилось что-нибудь плохое — мне было не безразлично. Нужно было получить подтверждение, что тебя забрали, и ты окончательно ушла из моей жизни, и я помчался к границе. Перейти ее мне помог палач.
— Палач? — охнула я.
— Да, палач. Он предан мне и знает, какую силу нужно приложить, чтобы не убить, а только оглушить. Ворон перенес меня через границу, и я пришел в себя под холодным дождем возле твоего дома. Представь себе мое потрясение, когда я увидел твою полусгоревшую косу в кострище возле дома… Это могло означать все, что угодно: и что ты избавилась от нее при уходе и то, что и случилось…
Ты не была похожа на себя тогда — почти скелет в коконе из одеяла. Но ты еще дышала и никакие доводы и запреты не могли заставить меня бросить тебя там.
Дома я передал тебя няне и целительницам. У нас понимают, как опасно остаться без волос и знают способы их быстрого отращивания. Тебя вытянули, ты очнулась. До этого я часто заходил к тебе, сидел рядом. Постепенно ты становилась похожей на себя прежнюю.
А потом, когда ты пришла в себя, няня сказала, что ты не хочешь, чтобы я видел тебя подурневшей. Она сказала, что ты уже не нуждаешься в лечении и перешла жить в свою комнату, но пока не хочешь, чтобы я приходил… привыкаешь, хочешь…
— За что она так невзлюбила меня? И почему все-таки лечила?
— Поняла, как дорога ты мне. Она хотела, чтобы ее племянница стала моей женой. Она когда-то очень нравилась мне и, когда я думал, что потерял тебя навсегда… я дал ей надежду. А лечила… ну — одно дело заставить тебя спровоцировать мой гнев, другое дело — убить. Гнев пал бы на нее.
— Она же знала, что ты должен жениться на дочери соседа, при чем здесь я?
— Это стало известно потом, а тогда…я поспешил, я виноват, конечно. Но ты не знаешь главной новости — мой двоюродный брат женится на этой девушке, на соседской княжне. Когда он увидел ее портрет, его не пришлось долго уговаривать. В случае моей смерти он следующий претендент на княжение. Видно, соседушка учел и это, а еще они видели тебя. Он сказал, что его дочь не соперница такой красавице, а он любит ее и хочет ей счастья. Он понял меня, как мужчина.
— Ты сказал, что женишься на обезумевшей служанке? — улыбнулась я неверяще.
— Рассказал всю правду.
Зачем скрывать то, что вскоре станет всем известно? Выглядел при этом, правда, как дурак, которым вертела баба. Он казнил бы ее, не раздумывая.— Боюсь, что ты опять поспешил. А как ты будешь выглядеть, если я не выйду за тебя? Почему ты так в этом уверен? Я тут вообще что-то решаю? У меня есть право голоса?
— Я не противен тебе, согласись же, — заглядывал он в мои глаза, — тебе был неприятен разговор о моих наложницах и женитьбе, я вглядывался в малейшие изменения выражения твоего лица, ты не умеешь скрывать свои чувства. Что-то тебе мешает, мы с тобой выясним это вместе и преодолеем. Дай шанс нам обоим. Я думаю, что это судьба — ты спасла меня, а я — тебя.
— Это просто значит, что мы в расчете. Я тоже постараюсь ответить тебе честно — ты мне нравишься. Я даже перестаю замечать твою ужасную бороду, больше обращаю внимание на выражение глаз. Нет, подожди — так нравиться может и хороший друг. Это не любовь, а просто симпатия, благодарность. И эти твои признания… я никогда не слышала ничего подобного. У нас мужчины стесняются так открыто выражать свои чувства. К таким словам не останется равнодушной ни одна женщина.
Но я многое отдала бы, чтобы ты не сказал всего этого. Я боюсь обидеть тебя отказом и не хочу сделать несчастным, если только все, что ты говоришь — правда. И я точно знаю, что именно мешает мне всерьез думать о серьезных отношениях — я не хочу здесь жить. Мне не нравится твой мир, мне плохо здесь, я хочу домой. Я уже сто раз говорила тебе об этом. — Слезы подступили к глазам. Я отвернулась.
Старх подошел ко мне, поднял и притянул к себе за плечи. Стоял, уткнувшись лицом в мои волосы, и говорил тихонько и ласково, как маленькому ребенку:
— Ты же совсем не знаешь моего мира. Ну что ты такое говоришь? Что ты тут видела, кроме своего угла, созданного по подобию твоей реальности, и надоевших комнат здесь? Маленькая моя… я покажу тебе мой мир, и ты полюбишь его, обязательно полюбишь. Он замечательный, в нем много чудес и без волшебства. Здесь не так далеко есть одно озеро. И как раз завтра… Ты и представить себе не можешь… ты сама завтра увидишь, глазам не поверишь.
И к тебе плохо относились — это моя вина. Больше никто даже не взглянет косо в твою сторону. Скоро огласят причину гибели змей, чтобы все знали, что это твоя заслуга. Да тебя захотят на руках носить, а я не дам — я сам буду. Я никогда не обижу тебя, буду беречь, как самую большую свою драгоценность, поверь мне, — шептал князь мне в макушку.
Это было, как гипноз, он очаровывал меня своими словами, поражал мягкостью, терпением, он грамотно приручал меня, и я боялась, что у него получится. Всего три дня знакомства, а мне сейчас хотелось, чтобы он продолжал обнимать, так бережно и осторожно, так надежно и уютно… Меня завораживало тепло его тела, которое я чувствовала щекой через тонкую ткань одежды, притягивала скрытая мощь, огромная физическая сила этого мужчины, ощущавшаяся в каждом его движении. Я скучала по мужской ласке так давно и сейчас таяла, тянулась душой и телом, а не надо бы…Эта покорность его рукам пугала, и я вывернулась и рассмеялась, наверное, не совсем естественно:
— Хорошо, давай посмотрим озеро. А как мы к нему попадем? Я не умею ездить на лошади.
Он смотрел на меня и мягко улыбался: — Ты поедешь на повозке. Не переживай.
Я постаралась распрощаться побыстрее и Старх, придерживая меня под руку, повел к моей комнате. Опять навстречу нам попадались слуги, стараясь незаметно рассмотреть меня, но мне не позволили выдернуть локоть на том основании, что сейчас будут ступени.
Я проскользнула в свою комнату, поблагодарив его за обед, и он ушел. Никаких приставаний и поцелуев, даже странно. Может, это не принято здесь до свадьбы? А я понимала, что к этому все шло. Может, он прав, а я нет? Мне было хорошо сегодня, были приятны его прикосновения. Он умел уговаривать, его слова были так убедительны. И у него бездна терпения…Очень, очень грамотный подход. Он не давил, не заставлял, только смотрел с восхищением и нежностью. Я что — действительно была ему так необходима? Как бы я поступила, если бы за мной пришли сейчас? Беспокойство и странное сожаление — вот, что я почувствовала, представив это. Не знаю, просто ничего не соображаю уже…