Чтение онлайн

– Папа, – шепотом сказала она. – Проснись, папа, мне тебя нужно.

Трофим Калинович проснулся мгновенно, сел и, щурясь от света, через открытую дверь проникающего в кабинет, спросил быстро и тревожно:

– Что случилось?

– Папка, я не могу спать…

– Ты больна?

– Нет, я здорова… – Вера села на диван, обхватила руками отца за шею и прижалась щекой к его щеке, как это делала в детстве.

Генерал провел ладонью по лицу, точно снимая с себя остатки сна, тихонько отстранил дочь, потянулся, взял с придвинутого к дивану стула трубку и закурил.

– Влюбилась, что ли? – спросил он.

Она покачала головой, засмеялась

и стала рассказывать о том, что сегодня ночью она твердо решила по окончании института идти работать в театр, о том, какой увлекательной и чуть-чуть таинственной кажется ей жизнь. Она рассказала отцу о Феде Новикове, о Стреловой, о том, что наконец она почувствовала горячую дружбу и к Феде и к Елене.

Генерал внимательно слушал дочь. Он понимал малейшее движение ее души. Двадцать пять лет назад он был таким же серьезным, рассудительным подростком. Его волновали высокие человеческие порывы, он стремился только к хорошему. И он помнил бессонные ночи, наполненные непонятным, радостным волнением.

Он задумался, вспоминая свою юность.

– Папа, да ты не слушаешь меня! – воскликнула Вера, заметив рассеянный взгляд отца.

Трофим Калинович задумчиво сказал:

– Слушаю, девочка моя, слушаю.

– Мне оттого так хорошо сегодня, папа, что я сумела побороть в себе то тщеславие, о котором ты говорил. Я вечером смотрела на Стрелову… Ой, папа, какая же она красавица! И думала, пусть она учится лучше меня, пусть ее больше, чем меня, уважают. Она это заслужила. Я не только уступлю ей первое место в классе. Я теперь каждому уступлю его, кто достоин будет… Папа, значит, у меня есть сила воли?

– Сила воли? – повторил отец. – Пока мало ее у тебя еще, Верочка. Для самостоятельной жизни ее потребуется значительно больше. А тщеславие свое ты только начинаешь преодолевать, и не в одиночку. Тебе коллектив помог. Я и мать подсказали тебе. Агриппина Федоровна помогла… Я помню, какой взволнованной пришла ты из Дворца после вашей беседы о любви.

– Да, да, папа… А Новиков? – перебила его Вера. – Он же всем уши прожужжал о настоящем представителе нашего поколения. Он ведь мне не раз говорил, что я тщеславная. Ты знаешь, папа, Федя показывал мне свой дневник. У него там написано, что настоящий представитель нашей эпохи должен быть умным, энергичным, честным, сильным, одним словом – настоящим советским патриотом. И Федя воспитывает в себе эти черты. Каждый вечер он проверяет себя, весь ли день был верен он сам себе.

Генерал засмеялся.

– Что ты смеешься, папа, разве это плохо?

– Нет, нет, Верочка, очень хорошо. Вот видишь, как велика сила коллектива. Помни, что врожденных пороков у человека нет. Силою коллектива можно исправить любого, и в особенности молодого человека.

– Ты думаешь, нашего Сафронова можно перевоспитать?

– Сафронова? Это который стихи пишет?

– Ну да, Генку Сафронова.

– Уверен, – ответил генерал. – – Тем более что пороки его, судя по твоим словам, совсем не велики. И Стасю нужно взять в руки. Она ведь неплохая девочка.

– Мы с Федей так и думаем. – Вера помолчала и зевнула.

– Спать захотела? – засмеялся Трофим Калинович. – Больше будить меня не будешь?

– Не буду, – тихо сказала Вера, вставая.

Она вышла в столовую, потушила лампу и, уверенно шагая в темноте, пошла спать. В своей комнате – неожиданно для себя – она дважды, танцуя, прошлась по дорожке, посматривая в зеркало на свое отчаянно веселое лицо, легла в постель, засмеялась от молодого счастья и сейчас же уснула.

Воздух напоен влагой оттаявшей земли, тонким запахом тополиных почек и еще какими-то пряными весенними запахами, от которых кружится голова. Темные ночи с утренними заморозками, ясные лучистые дни…

На асфальте тротуаров, в скверах и на бульварах как-то внезапно, как грибы в лесу после обильного дождя, появились ребятишки, и их веселый, звонкий смех заполняет улицы. А вверху, в еще голых ветках тополей, суетятся и радуются весне птицы.

Весна… На сердце тревожно и радостно. Впереди отдых, лето. А что может быть прекраснее лета? Какое удивительно светлое и радостное чувство пробуждается в вас, когда вы бродите в молодой зелени берез, лежите на земле, мягко устланной опавшей старой хвоей, в тени столетних сосен или в жаркий томящий полдень до шеи погружаетесь в прохладную воду, изредка касаясь ногами гладкого песчаного дна. Хорошо, закинув за голову руки, тихо лежать на воде, предоставив себя течению, и смотреть в ясную голубизну неба на парящего коршуна, на желтобрюхих ласточек, снующих взад-вперед. Плыть и ни о чем не думать.

Но все это будет потом: и тенистый сосняк, и молодые березы, и прохладные реки, – а сейчас школьники забыли обо всех удовольствиях, зарылись с головой в книги, недосыпают ночей.

Начинается важная полоса в их жизни – экзамены. Вот почему на сердце не только радостно, но и тревожно.

Однажды после занятия литературного кружка Геннадий вдруг подошел к Стасе, улыбнулся своей загадочной улыбкой и сказал:

– Я хочу проводить тебя домой.

Стася вспыхнула, поспешно ответила:

– Хорошо.

Потом она надела пальто и сама побежала наверх разыскивать Сафронова.

Они шли медленно, как и в тот зимний вечер, но тогда не смолкал оживленный разговор, а теперь оба больше молчали.

– Говорят, ты очень боишься экзаменов по литературе? – спросил Геннадий.

– Да, очень, – чистосердечно призналась Стася.

– Не понимаю, как это можно бояться экзаменов по литературе!

От этой фразы Стасе стало не по себе, и она впервые ощутила неприязнь к Сафронову.

– Ну что ж, каждому свое… – с раздражением ответила она и подумала: «Федя узнал бы об этом, обязательно предложил бы мне позаниматься с ним. А этот занят только собой!»

Они дошли до Стасиного дома, и Сафронов вяло протянул ей руку.

Она удивилась, что в этот вечер рассталась с Сафроновым без сожаления. Если бы Стася была старше и опытнее или если бы она, как Вера, умела анализировать поступки и свои чувства, то поняла бы, что с этого вечера кончилось ее слепое увлечение Сафроновым и она стала видеть его недостатки. Но тогда Стася не поняла этого. Она только ощутила какую-то удивительную легкость.

«Вот сейчас буду заниматься, и ничто не помешает мне!» – подумала она.

Но осуществить это намерение ей помешала мать.

– Доченька, – сказала Ирма Сергеевна, – я испекла твои любимые лепешки с яблоками. Иди кушать. Постельку я тебе приготовила, ложись спать.

Стася взглянула на белоснежное белье на кровати и с сердцем ответила:

– Не мешай мне, пожалуйста, мама. Я буду заниматься.

– Ты не больна? – участливо спросила мать и ласково обняла Стасю.

– Да нет же, мама, но я действительно заболею от того, что вы с папой забываете, что мне скоро семнадцать лет, а не восемь. У меня экзамены на носу, а ты меня в десять часов укладываешь…