Труженики моря
Шрифт:
И, прижимаясь к нему, она скрестила свои десять пальцев у него на шее, и сжатые руки ее были цепью для Эбенезера и молитвой к Богу.
Эбенезер взял ее обеими руками за голову. Он прикасался к ее волосам с какой-то религиозной осторожностью; он посмотрел на нее несколько минут и голосом, полным раздирающей тоски, сказал ей: «Прости!»
В эту минуту они услышали, как возле них кто-то сказал медленным и серьезным голосом:
— Отчего же вы не женитесь?
Эбенезер оглянулся. Дерюшетта подняла голову.
Перед ними стоял Жилльят.
Он подошел боковой дорожкой.
Он
Лицо его было бронзовым изваянием страдания.
Они посмотрели на него с изумлением. Дерюшетта узнала его, несмотря на перемену. Что же касается до произнесенных им слов, они были так далеко от того, о чем они думали в эту минуту, что они бесследно скользнули по слуху их.
Жилльят продолжал:
— Зачем вам прощаться? Женитесь. Уедете вместе.
Дерюшетта вздрогнула. Дрожь пробрала ее с ног до головы.
Жилльят продолжал:
— Мисс Дерюшетте двадцать один год. Она ни от кого не зависит. Дядя ей только дядя и больше ничего. Вы любите друг друга…
Дерюшетта прервала его потихоньку:
— Как вы сюда попали?
— Женитесь, — продолжал Жилльят.
Дерюшетта начала понимать, что говорил ей этот человек. Она пробормотала:
— Бедный дядя…
— Он отказал бы, если б нужно было согласие на брак, — сказал Жилльят, — но когда брак состоится, он простит. Да к тому же вы уедете.
Жилльят прибавил с оттенком горечи:
— И к тому же он теперь только и думает о том, как бы построить новый пароход. Это займет его во время вашего отсутствия. Он утешится «Дюрандой».
— Мне не хотелось бы, — начала Дерюшетта, — оставлять за собою огорчения.
— Эти огорчения не будут долго длиться, — сказал Жилльят. Эбенезера и Дерюшетту точно ошеломило. Они начали понемногу приходить в себя и поняли смысл Жилльятовых слов.
Голос Жилльята сделался резким и отрывистым, в нем чувствовались будто пульсации лихорадки.
— Идите сейчас. «Кашмир» едет через два часа. Вы успеете, только надо спешить: пойдемте.
Эбенезер смотрел на него внимательно. Вдруг он вскрикнул:
— Я узнал вас! Вы мне спасли жизнь.
Жилльят отвечал:
— Не думаю.
— Там, на мысе Банка.
— Я не знаю такого места.
— В день моего приезда.
— Не теряйте времени, — сказал Жилльят.
— И если я не ошибаюсь, вы спасли «Дюранду».
— Может быть.
— Как вас зовут?
Жилльят повысил голос:
— Лодочник, подождите нас. Мы скоро вернемся. Мисс, вы спрашивали у меня, как я сюда попал; очень просто, я шел сзади вас. Вам двадцать один год. В этом краю можно жениться в четверть часа, когда люди совершеннолетние и независимые. Пойдемте вдоль берега. Тропинка прямая, море поднимается только к полудню. Но только скорее; идите за мною.
Дерюшетта и Эбенезер как будто совещались взглядами. Они стояли не двигаясь, друг возле друга, как в опьянении. На краю бездны счастья бывают минуты такого странного колебания. Они понимали,
не понимая.— Его зовут Жилльятом, — сказала потихоньку Дерюшетта Эбенезеру.
Жилльят продолжал с каким-то авторитетом:
— Чего же вы ждете? Говорят вам, ступайте за мною.
— Куда? — спросил Эбенезер.
— Туда.
И Жилльят указал пальцем на церковную колокольню.
Они пошли за ним.
Жилльят шел впереди. Шел твердым шагом. А они пошатывались.
По мере того, как они приближались к колокольне, на чистых, прекрасных лицах Эбенезера и Дерюшетты стало проглядывать что-то похожее на зарю улыбки. Они просияли от приближения к церкви. В впалых глазах Жилльята была ночь.
Точно замогильный дух, ведущий две души в рай.
Эбенезер и Дерюшетта не сознавали хорошенько, что им предстояло. Они шли за Жилльятом с покорностью. Дерюшетта, как более неопытная, была и более доверчива. Но Эбенезер размышлял.
«Что это за человек? И если это его месс Летьерри провозгласил вчера своим зятем, — как объяснить то, что он теперь делает?»
Эбенезер повиновался Жилльяту с безмолвной поспешностью человека, чувствующего, что его спасают.
Тропинка оказалась неровной, местами мокрой и заваленной каменьями. Эбенезер не замечал ни луж, ни камней. Время от времени Жилльят оборачивался и говорил Эбенезеру:
— Берегитесь, дайте ей руку.
XLII
Когда они вступили в церковь, пробило десять часов с половиной.
Церковь была пуста.
В глубине, однако, возле стола, заменяющего в реформатских церквах алтарь, было трое людей: декан, чтец и протоколист. Декан, преподобный Жакмен Герод, сидел; чтец и протоколист стояли.
На столе лежала открытая Библия.
Рядом, на жертвеннике, лежала церковная книга, тоже открытая, и в ней внимательный глаз мог бы заметить недавно написанную страницу, на которой еще не высохли чернила. Чернильница с пером стояла возле.
Когда преподобный Эбенезер Кодрэ вошел в церковь, преподобный Жакмен Герод встал.
— Я вас жду, — сказал он. — Все готово.
Декан был в самом деле в полном облачении. Эбенезер посмотрел на Жилльята. Преподобный декан повторил:
— Я к вашим услугам.
И поклонился.
Поклон этот не относился ни направо, ни налево. По направлению глаз декана видно было, что для него существовал только один Эбенезер. Эбенезер был духовное лицо и джентльмен. Декан не подразумевал в своем поклоне ни Дерюшетты, стоявшей рядом, ни Жилльята, стоявшего позади.
Декан продолжал с спесивой вежливостью:
— Вы хотите жениться немедленно, потому что спешите уехать, это понятно; но мне хотелось бы немного больше торжественности для свадьбы ректора. Но сократим, чтобы сделать вам приятное. Акт готов, остается только внести имена. По закону и обычаю, брак может быть совершен тотчас же после записи. Конечно, следовало бы заявить о совершении обряда дней за семь, но я беру на свою ответственность эту маленькую неправильность, имея в виду необходимость вашего отъезда. Прекрасно. Я вас благословлю. Чтец мой будет свидетелем жениха, а свидетелем со стороны невесты…