Труженики моря
Шрифт:
Нечего было и думать открывать перегородку ущелья. Она пригодится для другого прилива.
Жилльяту пришлось отдохнуть.
Сложить руки: этого ему еще не доводилось делать в Дуврах.
Этот обязательный отдых раздражил его, как будто бы от него зависело изменить обстоятельства дела. Он сказал себе: «Что бы подумала обо мне Дерюшетта, если б могла увидеть, что я тут сижу сложа руки?»
Однако этот отдых был, может быть, не лишним.
«Пузан» был теперь в его распоряжении, он решил провести в нем ночь.
Он отправился за овчиной на Большой Дувр, возвратился, поужинал несколькими
Он спал крепко. Так спят только после законченного дела, но среди ночи точно его кто-нибудь толкнул: он проснулся и открыл глаза.
Дувры над его головой были освещены каким-то отражением. По всему черному фасаду утеса мелькал отблеск пламени. Откуда это пламя?
От воды.
Море было необыкновенно.
Вода точно горела, в ущелье и вне ущелья, всюду, куда только достигал взгляд. Она, однако, не была красна, нисколько не напоминала сильного, багрового пламени кратеров и жерл. Ни колебанья, ни пыла, ни пурпура, ни шума. Синеватые полосы стлались по волнам складками савана. Широкое, бледное сияние трепетало над водой. То было не зарево, а призрак пожара.
Моряки Ламанша знакомы с этим фосфорическим горением, полным значения для плавающих в море.
В этом свете предметы утрачивают свои настоящие очертания. Они становятся как будто призрачными. Скалы кажутся какими-то очертаниями. Якорные канаты — железными полосами, раскаленными добела. Рыбачьи сети под водой похожи на вязаное пламя. Половина весла — черна; другая половина, под водой, — серебрится и сверкает. Капли воды сыплются с весел в море звездочками. За всякой лодкой тянется светящийся хвост, как за кометой. Мокрые матросы точно горят. Опустите руку в воду — вынете ее в огненной перчатке; только огонь мертвый, вы его и не чувствуете. Ваша рука — горящая головня. Пена искрится. Рыбы мелькают — точно огненные языки, точно молнии, змеящиеся в бледной глубине.
Свет проник сквозь закрытые ресницы Жилльята. И он проснулся.
Очень кстати.
Отлив окончился; возвращался новый прилив. Труба машины, высвободившаяся во время сна Жилльята, опять начала входить в зияющую над нею пропасть.
Еще фут, и она совсем взойдет в «Дюранду». Жилльят вскочил на ноги, но, несмотря на всю критичность положения, он не мог не остановиться на несколько минут, чтобы полюбоваться на фосфорический блеск. Затем он схватил багор и, упираясь в скалы, провел «Пузана» к выходу, высвободив его из-под разорванного остова «Дюранды». Там нечего было бояться за трубу. Прилив мог подниматься сколько душе угодно.
Однако Жилльят не был похож на человека, отправляющегося в путь.
Он посмотрел еще на фосфорический свет и поднял якоря только для того, чтобы укрепить своего «Пузана» снова и еще прочнее, только поближе к выходу.
Он употреблял до сих пор только два якоря «Пузана» и не трогал маленького якоря «Дюранды», найденного между бурунов. Этот якорь был положен им на всякий случай в углу «Пузана» вместе с запасами канатов и блоков. Жилльят спустил и этот третий якорь, привязав его тщательно к «Пузану». В этом сказалась серьезная озабоченность
и удвоение предосторожностей. Моряк нашел бы в этой операции нечто похожее на то, что предпринимают, когда есть основание бояться течения, которое подогнало бы судно под ветер.Фосфоричность, на которую Жилльят обратил особенное внимание, угрожала ему, может быть, но в настоящем случае она оказала ему немаловажную услугу. Без нее его непременно сковал бы сон. Она разбудила его и осветила ему дорогу. Трепещущий свет этот сделал опасность очевидной и меры предусмотрительности возможными. Теперь «Пузан» с машиной свободен и может выйти в путь, как только Жилльяту заблагорассудится.
Только Жилльят, казалось, вовсе перестал думать об отплытии. Укрепив на трех якорях «Пузана», он отыскал в своей кладовой самую толстую цепь и прикрепил ее к гвоздям, прибитым на обоих Дуврах. Вместо того чтобы открыть выход, он загородил его окончательно.
Фосфорность светила еще, но гораздо слабее.
Жилльят стал к чему-то прислушиваться.
XXVII
Ему послышалось вдали что-то слабое, не невнятное, — что-то похожее на гром.
Он стал вслушиваться. Отдаленный шум возобновился. Жилльят тряхнул головой, как человек, знающий в чем дело.
Через несколько минут он был на другом краю прохода, у восточного выхода, и принялся вбивать огромные гвозди в гранит по обе стороны прохода, как он сделал в Дуврах.
Трещины этих скал были приготовлены заранее и снабжены деревянными клиньями. Так как с этой стороны скала была сильно попорчена, трещин было много, и Жилльят имел возможность набить гораздо больше гвоздей, чем у входа в Дувры.
Вдруг фосфорический свет угас. Точно его кто-нибудь задул; его сменили сумерки, с минуты на минуту более светлые.
Вбив гвозди, Жилльят принялся таскать бревна, веревки, цепи, и, не отводя глаз от работы, не рассеиваясь ни на минуту, он принялся строить в узеньком канале решетчатую изгородь, принятую в настоящее время наукою и называемую волноразбивательным снарядом.
Между тем солнце встало, совершенно ясно. Небо было чисто, море спокойно.
Жилльят спешил. Он был тоже спокоен, но в поспешности его проглядывала тревога.
Он быстро переходил от скалы к скале, от вновь воздвигаемой изгороди в кладовую. Тут обнаружилась польза запаса разных корабельных обломков. Очевидно, что Жилльяту предстояла встреча с случайностью, которую он имел в виду.
Он передвигал балки толстой железной полосой, заменявшей ему рычаг.
Дело слаживалось так быстро, что казалось, будто оно не строилось, а росло.
Утвердив первые перекладины волнорезки, Жилльят взобрался на них и стал слушать.
Отдаленный шум становился явственнее.
Жилльят продолжал строить, погрызывая понемногу сухарь. Ему хотелось пить, но у него не было больше пресной воды. Он выпил остатки за ужином, накануне.
Он нагородил еще четыре или пять перекладин, снова взлез на них и стал слушать.
Шум на горизонте смолк. Все было тихо.
Море было спокойно и величаво. На горизонте тянулась длинная черная нить перелетных птиц. Они летели быстро и направлялись к земле. Они точно бежали от чего-нибудь.