Трон
Шрифт:
Брат молча повертел в пальцах столовый нож.
— Наверное, ты прав, — наконец, признал он.
Ланс смягчился:
— Я понимаю тебя, мне и самому они симпатичны. И я понимаю людей, тянущихся к ним, но во всем этом есть и обратная сторона.
— О чем ты?
— К ним идут, как люди потерявшиеся, слабые, желающие покоя, так и люди, вряд ли способные стать частью бессловесной паствы. Что там ищут Минарды, Фредерик и, вероятно, множество других, великих мира сего? Действительно ли всем заправляют отцы моры, или они только ширма, за которой прячутся лорды сарахи?
— Ты предлагаешь мне попробовать донести до Императора информацию об этом культе?
Ланс нехорошо улыбнулся:
— Не просто о культе, мальчик мой. О тайном культе среди его ближайших соратников. О культе, отрицающем его божественное предназначение.
— Но, что делать с нашими собственными сторонниками этой Церкви?
— Пока мы ничего не можем тут поделать. Сначала мы должны разобраться с Портой.
— Ладно, — невесело произнес Винсент, — я сделаю это.
— И пусть тебе поможет Леонард, — посоветовал Ланс.
— Почему только он? Я сообщу всем.
— Нет, думаю, не стоит. Будет подозрительно, если мы в одночасье обрушим все это на голову Императора. Ты просто сообщи им, если считаешь нужным, но реально действуйте только вы двое.
— Если считаешь нужным, — повторил его слова Винсент, неприязненно глядя. — Желаешь остаться в стороне?
Ланс опешил.
— Я не хотел навязывать тебе свое мнение. Ты что, Винс?
Долгие секунды они молча разглядывали друг друга. Первым напряжения не выдержал Ланс.
— Хорошо, я сам все сделаю. Забудь обо всем.
— Нет, я не прав. Прости, брат. Просто, мне очень не хочется делать этого.
— Я понимаю, — тихо ответил Ланс. — Поэтому давай я сам…
— Нет, я сказал, — резко оборвал его старший брат. — Это моя работа.
Они оба чувствовали неловкость, но как развеять ее, никто из братьев не знал. Ланс винил себя за то, что склонил брата к поступку, совершить который тот не был готов. Он жалел, что не взял все на себя, что, вообще, завел этот разговор и больше всего хотел только одного — избавить Винсента от тяжелой для того обязанности. Но и отговаривать старшего брата он опасался, поскольку считал, что тот воспримет это как проявление недоверия, или, что хуже, жалости. Винсент же корил себя за чистоплюйство и эгоизм, выказанные им перед младшим братом. Он был на несколько лет старше, знал, что всю жизнь тот бессознательно старается подражать ему, а главное, он любил Ланса, в чем не стеснялся себе признаваться. Впрочем, сейчас он ни о чем подобном не задумывался и хотел только прервать затянувшуюся тяжелую паузу.
— Ладно, Ланс, не вешай нос, — улыбнулся он. — Все не так уж и плохо.
Ланс не смог удержать ответной улыбки и, как-то по-детски, наивно спросил:
— Правда?
— Правда-правда, — подтвердил Винсент, как когда-то давным-давно.
— Винс, а как идет расследование убийств Лоуна и герцога?
— Ты толкуешь об официальном расследовании? Что ж, при всем том, что известно дознавателям, было бы глупо ожидать результатов.
— Но ты следишь за этим?
— Первое время следил, потом бросил. Когда появятся новые детали, мне тут же доложат.
— А что им известно?
— Очень мало, у них нет ничего, что выводило бы на наши внутрисемейные дела.
— В таком случае, им никогда не раскрыть этих убийств.
— Ты что, брат? Ведь мы не можем предать гласности все, что у нас тут творилось. Это изначально наше внутреннее дело, и решать его только нам. Неужели ты серьезно надеялся на работу полиции?
— Нет, конечно, просто хотелось знать, что им известно.
— Им ничего не известно. И не будет известно. Повторяю, это наше дело, и только нам его решать. Кстати, о делах. Что ты-то собрался… гм… делать?
— Я уезжаю.
— Далеко?
— На восток.
— Могу я спросить, зачем?
— Помнишь, я рассказывал тебе о переписке отца Мора? По-моему, пришло время и мне почитать ее.
ЧАСТЬ 4
…Осень выдалась продолжительной и холодной. Она захватила весь последний летний месяц и добрую треть декабря. Королевство утонуло в грязи, мутных речных разливах и прелой листве, которой в этом году оказалось особенно много. И все же многие деревья так и не сбросили листья и сейчас, зимой, оставались в убогом гнилом убранстве. По городам и весям ходили осенние люди, а над ними витало ожидание войны. Война занимала умы, становилась источником безумств, ее ждали и ее боялись. Фактически же, она давно началась, хотя на ней еще не погиб ни один солдат. Она велась в головах подданных.
Это было время тревожного ожидания. Тревога окутала Королевство Фиан; она слышалась в приглушенно-доверительных сплетнях домохозяек, читалась в глазах влюбленных, угадывалась за резкими жестами военных. Била по нервам гвалтом вороньих стай, черными кляксами пятнающих грязное небо.Всю ночь над городком хозяйничала пурга, но к утру потеплело, снег растаял и теперь лишь кое-где лежал грязно-белыми шапками. Он стоял, прислонившись к кованой ограде, и неотрывно смотрел на два невысоких надгробья перед собой. Было очень тихо и очень уныло, и только Серый, привязанный неподалеку, переступая, хлюпал грязью, да хрипло перекаркивались, расхаживающие по соседнему захоронению толстые кладбищенские вороны. Осыпанное листвой, надгробье над могилой Иль было старше, глубже сидело в земле, и уже успело слегка покоситься, в отличие от надгробья ее отца, умершего несколько месяцев спустя, не перенеся потерю единственной дочери. Эта кривобокость щемящей болью терзала сердце и, притупившееся со временем, острое чувство утраты с новой силой резануло принца. Он ожидал этого, ожидал и боялся. По пути в Миссию, он даже малодушно подумывал объехать этот городишко, и только стыд и отвращение к себе, вызванные этим приступом трусости, не позволили ему так поступить. А быть может, его гнал сюда безошибочный инстинкт, подсказывающий, что нельзя спастись бегством от самого себя. Ему было плохо, когда он въезжал в родной городок Иль, и он знал, что будет еще хуже, но он и не подозревал, что будет настолько тяжело. Проезжая по кривым грязноватым улочкам, он представлял девушку, и никак не мог отделаться от горького чувства сопричастности всего окружающего к ней. Быть может, поэтому все первые сутки он безвылазно просидел в номере небольшой гостиницы, прежде чем заставил себя выйти.
Сопровождающие его Рон и Фолк чувствовали мрачный настрой своего господина. Немалый опыт совместных странствий подсказал им единственно правильную манеру поведения, и они прекратили свои вольные, часто даже нагловатые реплики в разговорах с Лансом, стали предусмотрительными и заботливыми. Ланс был благодарен им за это. Впрочем, настроение господина солдат не тяготило. Быстро поняв, что именно от них требуется, они отгородили принца от мира, взяв на себя обязанности и охраны и прислуги, а все оставшееся время посвящали азартным играм и тихим попойкам с подозрительными типами в таверне на первом этаже гостиницы. У солдат было невероятно развито какое-то шестое чувство, позволяющее им в любом месте быстро заводить знакомства с бандитами и всячески сбродом. Это же чувство помогало им всегда выходить невредимыми из многочисленных потасовок, являвшихся непременными следствиями таких контактов.
Роскошный букет цветов, принесенный принцем, выглядел жалко и сиротливо посреди окружающей запущенности.
…Вдали, на дороге, ведущей из города и проходящей мимо кладбища, показались четверо верховых. Бессознательно он отметил, как группа проехала краем кладбища и, двигаясь по дороге, скрылась за деревьями небольшой рощицы. Ни один из них даже не взглянул в его сторону.
…Куда-то ушла его ненависть к Леонарду, а ее место заняла отчужденность. И это также угнетало принца. После того, что сотворил брат, эта отчужденность казалась слишком мизерным чувством, ни в коем случае не соответствующим содеянному. У Ланса частенько подспудно возникала мысль, что она есть всего лишь следствие его боязни открыто выступить против близнеца. Их взаимоотношения казались ему неестественными, более того, он боялся, что и остальным они видятся такими же. Мысль, что его считают трусом, была невыносимой.
…Он вздрогнул от неосознанного предчувствия, отвлекшего его от невеселых мыслей. Оглянулся, пытаясь разобраться в нем. Над рощей с громким карканьем носилась стая ворон, но, главное, четверка всадников уже должна была пересечь рощу и показаться на дороге с другой стороны. Но дорога была пуста.
Он быстро обшарил взглядом крайние деревья, наиболее сильно вдававшиеся на территорию кладбища, как раз напротив него. И в этот момент, видимо заметив его тревогу, из-за деревьев вышли люди. Они не пытались как-то скрывать свои намерения, не заботились о сохранении тишины, а просто и деловито направились к нему. Трое успели спешиться, четвертый почему-то остался в седле и теперь умело направлял своего коня между могилами. Все они казались очень уверенными в себе и очень спокойными.