Трофейная банка, разбитая на дуэли
Шрифт:
В общем, получилось похоже, как с Юриком Кошельковым. Только Витька все же не затерялся бесследно, как Юрик...
Ну, и остался у Лодьки опять единственный крепкий друг.
Да, с Борькой было хорошо. Конечно, Лодька видел у Борьки немало грехов и недостатков, но другу прощаешь все. Тем более, что и про себя Лодька знал немало всякого. И Борька про это всякое знал. И тоже относился без лишней критики. Они мало что скрывали друг от друга. Разве что совсем уж какие-то тайные мысли (такие, что порой скрываешь и от себя).
Однако вот про знакомство с Борисом Лукичем Лодька ничего Борьке не сказал. Сработал "внутренний тормоз". Наверно, дело
В пятницу Лодька отправился на Казанскую — отдать книгу. Дорога была не близкая, но если топать не по улицам, а по логу, вдоль речки Тюменки, половина пути сделается незаметной...
Лодька съехал на пятках в лог недалеко от свалки, где недавно они с Борькой отыскали "клад". Может, пошарить под железным листом: там ли еще сумка с хитрыми медными штучками? Нет, жирная пыль и мусор налипнут на вельветовые штаны, да и ковбойку не пожалеют... Лодька сквозь лебеду и пижму с желтыми головками добрался до тропинки, протоптанной вдоль воды. Стояли последние дни августа с ласковым теплом и тонкими летучими паутинками. Тюменка ворковала, переливаясь, через брошенные в нее автомобильные шины, дырявые ведра и косо торчащие со дна балки.
Тропинка иногда коварно убегала то в осоку, то в заросли череды, чьи похожие на двухвосток семена любят намертво вцепляться в одежду — потом отдираешь целый день. Лодька сунул книжку за ремешок, поддернул выше колен вельветовые манжеты с пуговицами, взял в руки брезентовые полуботинки. Зашагал по щиколотку в воде. Порой ноги вязли, но большей частью дно было песчаным. Струи щекочуще завихрялись у ног, напоминая прежние времена с корабликами и водяными мельницами. Было хорошо и почему-то слегка грустно...
Через недолгое время Лодька оказался перед Земляным мостом, что соединял овражные берега на Перекопской. По заросшим коноплей и полынью откосам пересек мост и снова спустился к речке. И вышел от нее вверх лишь у Краеведческого музея с его круглыми курантами, колоннами и ступенями (и знаменитым скелетом мамонта внутри). Перед музеем недавно заменили деревянные тротуары широким ровным асфальтом. Лодька с удовольствием пошлепал голыми подошвами по нагретой солнцем твердости, оставляя четкие сырые следы. Потом обулся, одернул у колен штаны, полюбовался от музейного крыльца заречными далями. На них лежали тени маленьких облаков...
Дальше путь был по спуску до высоченного моста через лог и Тюменку, где она впадала в Туру. От моста — по такому же спуску (то есть уже подъему) вверх, к длинному и красивому зданию, в котором раньше, говорят, был какой-то институт, в потом сделали обком...
От обкома, налево, по многолюдной улице Луначарского один квартал до тихой Казанской. А по ней (одноэтажной и деревянной) еще немного, за Ямскую. И там Лодька сразу увидел дом и ворота с нужным номером.
Ну, дом как дом, самый обыкновенный. С улицы такие дома кажутся маленькими, всего три окошка, но войдешь в калитку и видишь — он тянется по двору, выставляя у дверей крылечки с навесами и смыкаясь тыльной стороной со всякими сарайчиками и погребами.
Так было и здесь. Два крыльца, бочка под водосточной
трубой, дрова у забора, белье на веревке. Худая, неласкового вида тетка возилась у клумбы с чахлыми астрами. Оглянулась.— Тебе кого?
— Льва Семеновича... — Лодька назвал человека, у которого остановился брат писателя. О неласковой тетке он был Борисом Лукичом предупрежден и не оробел.
Тетка через плечо махнула в сторону дальнего крыльца. Лодька поднялся на шаткие доски, дернул проволоку с деревянной рукояткой (о ней он был тоже предупрежден). За дверью (с большой белой цифрой 2) зазвенело. Почти сразу она крякнула и отошла. И возник на пороге тот, кто, и был, скорее всего, Львом Семеновичем.
— Здрасте... Я...
— Ты, как я понимаю, Всеволод. То есть Лодя, — отозвался хозяин жилища номер два неожиданно высоким голосом. — А посему милости прошу. — И отодвинулся к косяку.
В тесных сенях пахло сухим деревом и чем-то вроде лыжной мази (хотя лето ведь).
— Прошу... — Хозяин распахнул следующую дверь.
В приземистой, но просторной комнате, были два окна, в них широко вливалось солнце. И освещало изрядный кавардак. Здесь была смесь обшарпанной старинной мебели и кухонных лавок-табуретов. На покрытой куском фанеры кадке стоял радиоприемник "Балтика" (а на нем — горшок с геранью). На письменном столе с львиными мордами блестели наваленные слоями большущие фотоснимки. На скамейках и в похожем на трон кресле громоздились тяжелые тома — то ли словари, то ли энциклопедии. Между окнами нависали над чьим-то плохо различимым портретом коряги лосиных рогов. На стенах, как и на столе, бликовало множество фотографий. Отбрасывали солнце стекла книжного шкафа с бронзовыми ручками. Рядом с кадкой и приемником косо громоздился на треноге желтый великанский фотоаппарат музейного вида...
Все это Лодька охватил коротким, как взмах, взглядом, сказал мысленно "вот это да", и взгляд снова направил на Льва Семеновича (конечно же, это он!).
Лев Семенович своим ростом и худобой напоминал Бориса Лукича. И такой же узколицый, тонкошеий, длиннорукий. Но глаза другие — продолговатые, светло-карие, с точками отраженного света. А прическа — густо-курчавая, рыжеватая... Но впрочем, сравнивать было не с кем, поскольку Борис Лукич отсутствовал.
— А... — начал слегка озадаченный Лодька.
— Предвижу вопрос! — прежним высоким голосом перебил его Лев Семенович. — Где мой друг Борис, да? Увы, он рано утром вынужден был уехать в Свердловск. Такие обстоятельства... Однако он просил передать, чтобы ты не огорчался из-за книги. Такую же точно он купил сразу после встречи с тобой, в книжном отделе "Военторга", на улице Ленина...
— Жалко... — вырвалось у Лодьки.
— Да, он предвидел, что ты можешь огорчиться. Наверно, ты рассчитывал получить обратно потраченную на книгу сумму? Вот , он просил передать деньги. За старания. А книжку можешь оставить себе, на память о встрече...
Видимо, Лодькины глаза швырнули в собеседника пучки непритворного возмущения.
— Что вы такое говорите-то!
Лев Семенович зябко зашевелил тощими плечами под клетчатой, как у Лодьки рубахой.
— Да, я понимаю... Ну, он это на всякий случай... Психолог из Бориса никакой. Впрочем, из меня тоже. Извини, Лодя... А почему ты сказал "жалко"?
— Ну... не из-за денег же... Я хотел с ним... с Борисом Лукичом... послать письмо его брату... — Объяснять было неловко, но молчать — еще хуже. Чего доброго, этот дядька и вправду подумает, что Лодька хотел вернуть восемь рублей за книжку!