Трильби
Шрифт:
Она в совершенстве владела своим искусством, это было ясно! И какая великолепная школа была у нее! Все, что для любого другого человека было немыслимым, невозможным, — казалось, было для нее столь же естественным и обычным, как открыть или закрыть глаза.
Охваченные восторгом, изумлением, тревогой, они буквально окаменели, все, кроме Марты. С криком: «Боже мой! Все опять вернулось! Все опять вернулось!» — она выбежала из комнаты.
Трильби пела «Impromptu» Шопена совершенно так же, как когда-то в Цирке Башибузуков, только теперь пение ее звучало неизмеримо сладостнее, ибо она давала меньше звука, вернее давала самую квинтэссенцию своего голоса, высокий дух его; казалось, поет ее душа…
Вне всякого сомнения, четверо стоявших вокруг ложа этой волшебницы слушали
Ее пение, как всегда, производило потрясающее впечатление. Слезы струились по щекам миссис Багот и Маленького Билли. Слезы восторга стояли в глазах Лэрда и Таффи.
После адажио она перешла к более быстрому темпу, и голос ее зазвучал громче и звонче, с какой-то неземной мелодичностью; чем больше нарастал темп вокализа, приближаясь к концу, тем полнее становился звук, и вдруг начал угасать, таять в сладостном вздохе; но последний взлет — хроматическая гамма на нежнейшем пианиссимо до верхнего ми, — последняя прощальная ласка… (Это финальная нота не существует в партитуре и была введена самим Свенгали.)
Окончив петь, Трильби проговорила: «На этот раз именно так, как надо, не правда ли, Свенгали? А! Ну, тем лучше! Мне повезло! А теперь, мой друг, спокойной ночи — я так устала!»
Голова ее упала на подушку, будто она мгновенно уснула глубоким сном.
Миссис Багот осторожно высвободила у нее из рук портрет. Маленький Билли встал на колени возле Трильби, взял ее руку, стал искать пульс и не нашел его.
Он закричал: «Трильби! Трильби!» — и приложил ухо к ее устам, чтобы услышать дыхание. Еле слышно, но она еще дышала.
Вдруг она сложила руки, из груди ее вырвался слабый вздох, и она сказала угасающим голосом: «Свенгали… Свенгали… Свенгали…»
Пораженные ужасом, они молча стояли вокруг нее.
Пришел доктор; он приложил руку к груди Трильби, прислушался к ее дыханию, приподнял веки и поглядел ей в глаза. Затем дрожащим от волнения голосом он сказал:
— Испытания и горести мадам Свенгали кончились!
— О боже милостивый! Она умерла! — вскричала миссис Багот.
— Да, миссис Багот. Она умерла вот уже несколько минут — возможно, четверть часа тому назад.
ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
Портос-Атос, он же Таффи Уинн, сидит напротив своей жены за маленьким столиком — они завтракают во дворе огромного караван-сарая на бульваре Капуцинов в Париже, где более двадцати лет назад он сидел за завтраком вместе с Лэрдом и Маленьким Билли, — в том самом отеле, где когда-то он дал пощечину Свенгали.
Место это мало изменилось: то же космополитическое общество, только, возможно, прибавилось американцев. Все так же прибывают и отбывают посетители в колясках, каретах, кебах, омнибусах, и, красуясь на мраморных ступенях, стоит другой высокий и красивый старик, подобно прежнему в бархатном черном камзоле и коротких штанах, в шелковых чулках, как во время оно, и, возможно, с той же самой позолоченной цепью на шее. Откуда они, эти вышколенные великолепные французские старики мажордомы? Очевидно, из Германии, родины всех настоящих опытных официантов.
Стояла такая же прекрасная погода, как и много лет назад. Во дворе Гранд-отеля всегда хорошая погода. Как сказал бы Лэрд, здесь они умеют делать эти вещи лучше, чем где бы то ни было.
Таффи отпустил себе бороду, в ней уже серебрятся седые нити. Его красивые голубые глаза потеряли прежний воинственный блеск, стали кроткими, добродушными, в них появилось выражение иронического терпения. Весь он стал как-то крупнее; теперь он действительно очень велик во всех трех измерениях, но пропорционален, как прежде, и его движения и позы отмечены изяществом, присущим атлету. Костюм сидит на нем все так же элегантно, хотя и вовсе не нов, носит следы аккуратного обращения, постоянной чистки и даже намеков на еле различимую починку и тут и там.
Каким великолепным стариком выглядел бы Таффи
в преклонном возрасте на этих ступенях, если бы вдруг в Гранд-отеле наступил кризис и ощутился недостаток в мажордомах! Но шутки в сторону — он выглядит как человек, на которого можно всецело положиться в большом и малом, чье слово надежно, как вексель — и даже больше того, чей взгляд надежен, как его слово, а кивок головы — как взгляд; и это так в действительности!Самые закоренелые скептики, не верящие в великое старое слово «джентльмен» и в добродетели, связанные с этим определением, при взгляде на Таффи, даже не будучи с ним знакомы, принуждены были бы согласиться, что он представляет собой законченный, классический тип «джентльмена» как внутренне, так и внешне, сверху донизу — с макушки головы (начинающей, кажется, лысеть) до подошвы ноги (никоим образом не миниатюрной, — у него воистину ноги Геркулеса!).
И действительно, слово «джентльмен» — первое, что приходит на ум при взгляде на Таффи — и последнее… Возможно, это означает, что он чуточку скучноват. Но не может же человек обладать всеми качествами на свете!
Портос был скучноват — так же, как Атос и как, по-моему, его сын, виконт де Бражелон: яблоко от яблони недалеко падает! Таким же был Уильфред Айвенго и Эдгар лорд Рэвенсвуд, и, будем говорить прямо, бессмертной памяти полковник Ньюком!
А все же кто не восхищается ими — кто не хотел бы походить на них как в дурном, так и в хорошем!
Жена Таффи во многом отличается от мужа, но, к счастью для обоих, во многом все-таки похожа на него. Это маленькая женщина, очень стройная, очень смуглая, с черными вьющимися волосами и крошечными ножками и ручками. Весьма грациозная, красивая и живая, она никоим образом не скучновата, наоборот — очень восприимчива и чутка, чрезвычайно интересуется всем происходящим, всегда имеет про запас острое словцо, но иногда держит его про себя.
Она безусловно принадлежит к редкому, вечно благословенному и самому милому типу чародеек. Она давным-давно влюбилась в могучего Таффи, более четверти века назад, еще на площади св. Анатоля, покровителя искусств, где он, она и ее мать дежурили у изголовья больного Билли, но долго молчала о своей любви.
Все сбывается в свое время для того, кто умеет ждать! Это замечательная пословица, которая порой оборачивается правдой. Бланш Багот считает, что так оно и случилось!
В одну ужасную ночь, которой ему не забыть, Таффи, очень уставший за день, начал засыпать в своей постели на Джермин-стрит; печаль изнуряет человека сильнее, чем что-либо другое, и погружает его в глубокий сон.
В этот день он провожал Трильби к ее последнему прибежищу — на кладбище Кензал-Грин. За гробом вместе с ним шли все ее друзья: Маленький Билли, миссис Багот, Лэрд, Антони, Грек и Дюрьен, специально для этого прибывший из Парижа. Помимо них, было еще много знаменитостей, знати и другого народа, англичан и иностранцев. Великолепная и весьма внушительная похоронная процессия, как отмечалось во всех отечественных и заграничных газетах; достойная церемония завершила короткую, но блистательную карьеру величайшей артистки — чаровницы наших дней.
Его разбудил оглушительный звонок — кто-то беспрестанно дергал за звонок в входной двери, будто в доме пожар; затем в темноте послышалось торопливое карабканье по лестнице, шарканье ног, спотыкавшихся о ступени, рук, цеплявшихся за перила, и в комнату ворвался Билли с криком:
— О Таффи, Таффи! Я с-с-схожу с ума… я с-с-схожу с у-ума! Я с-с-совершенно убит…
— Ладно, ладно, старина, подождите минутку — я зажгу свет.
— О Таффи! Я не спал четыре ночи — глаз не сомкнул! Она у-умерла с именем Св-Св-Св… будь оно проклято, я не могу его выговорить! С именем этого негодяя на устах!.. Как будто он позвал ее из своей м-м-могилы! К ней вернулась память, как только она увидела его фотографию — она так лю-любила его, что по-забыла обо всех остальных… и в конце концов она ушла к нему — к нему в другой мир!.. Рабски служить ему, петь для него… и помогать ему сочинять еще более прекрасную музыку! — О Таффи! о! о! о! помогите мне! п-помогите… — И Маленький Билли чуть не свалился в припадке на пол.