Трильби
Шрифт:
Но ему не пришлось ждать так долго. В ту же ночь, после короткого тревожного сна, он проснулся, сознавая, что поток захлестнул его; с неумолимой ясностью он понял, как безнадежно, отчаянно, мучительно любит эту женщину, которая могла бы принадлежать ему, но была теперь женой другого. Женой человека, стоявшего несоизмеримо выше его самого; ему она обязана тем, что стала самой прославленной женщиной в мире — царицей из цариц, богиней! Ибо что значил трон земной по сравнению с тем поклонением, которое она возбуждала в тех, кто видел ее и слышал! А как прекрасна она была! Как прекрасна! И какую, должно быть, чувствует любовь к человеку, который
И воспоминание о них — рука об руку, учителя с ученицей, мужа с женой, улыбающихся в ответ на невероятный триумф, который они вызвали, — ударило по сердцу, ошеломило болью. Он вскочил с постели и заметался по тесной, душной комнате, призывая на помощь многолетнюю душевную летаргию, молясь, чтобы та вернулась, как желанная подруга, утишила его волнение, не покидала до самой смерти!
Куда было деваться, где искать спасения от воспоминания о сегодняшнем вечере, которое отныне будет вечно его преследовать, и от тех старых воспоминаний, что воскресли из могилы во всем своем великолепии и блеске.
Как быть, чем утолить неизбывную жажду видеть ее, слышать звук ее голоса — ежедневно, ежечасно, — как жаждет голодный нищий куска хлеба, глотка воды, крова над головой?
Тысячи мелких, трогательных, несказанно милых подробностей ее изменчивой внешности вставали в его уме; непередаваемые интонации этого нового чуда — ее прекраснейшего голоса — звенели в его ушах, пока он чуть ли не закричал от отчаянья. И сладостный яд несбыточных поцелуев —
Плод больной мечты,
Ибо уста ее принадлежат другому…
И мрачная, неистовая ревность — несчастное наследие артистических душ, сынов Адама, — пытка для творческого, легковоспламеняющегося воображения, склонного к идеализации, и все же, увы! не строющего никаких иллюзий. Пробыв три или четыре часа в таком состоянии, Билли почувствовал, что больше не выдержит, безумие стояло у его порога. Кое-как одевшись, он вышел из комнаты и постучался в дверь к Таффи.
— Бог мой! Что случилось? — воскликнул добрый Таффи, когда Маленький Билли ввалился к нему в комнату со стоном: «О Таффи, Таффи, я, наверное, с-с-со-шел с ума!» И, дрожа всем телом, он отрывисто и бессвязно попытался поведать своему другу со всей искренностью, что с ним происходит.
Таффи, сильно встревоженный, вскочил, натянул брюки, уложил Маленького Билли в постель и сел рядом с ним, держа его руку в своей. Памятуя припадок, случившийся с Маленьким Билли пять лет назад, и боясь его повторения, Таффи страшно растерялся и не решался оставить его одного ни на минуту, даже чтобы разбудить Лэрда и послать за доктором.
Внезапно Билли разразился рыданиями, уткнувшись лицом в подушку, и Таффи интуитивно понял, что это к лучшему. Мальчик всегда был очень нервным, сверхчувствительным и пылким, не привыкшим к сдержанности, настоящим маменькиным сынком, никогда не посещавшим школы. Его эмоциональность была неотъемлемой частью его гения, а также его обаяния. Сейчас, спустя пять лет, хорошая встряска пойдет ему только на пользу. Через некоторое время Билли стал успокаиваться. Вдруг он промолвил:
— Каким презренным ослом вы должны меня считать, каким ничтожеством!
— Почему, дружок?
— За это идиотское поведение. Я действительно
не мог с собой совладать. Я сходил с ума, говорю вам. Я всю ночь шагал по комнате взад и вперед до тех пор, пока она не закружилась вокруг меня.— И я тоже.
— Вы? Почему?
— По той же причине.
— Что?
— Я любил Трильби так же, как и вы. Только она предпочла вас.
— Что? — вскричал Маленький Билли. — Вы любили Трильби?
— Уверяю вас, мой мальчик!
— Любили ее?
— Да, мой мальчик!
— Но она никогда об этом не знала,
— Нет, знала.
— Но она никогда мне об этом не говорила!
— Нет? Как это похоже на нее! Во всяком случае, я ей об этом сказал. Я просил ее выйти за меня замуж.
— Неужели? Когда?
— В тот самый день, когда мы повезли ее и Жанно в Медон и обедали у лесника, а она танцевала канкан с Сэнди.
— Ну — будь я… и она отказала вам?
— Как видите, да.
— Но почему же, почему она отказала вам?
— О, я думаю, что вы уже начинали пленять ее воображение, мой друг. Нас всегда опережает кто-то другой!
— Я — пленять ее воображение! Предпочла меня! Вам!
— Ну да. Это кажется непонятным — не так ли, друг-мой? Но о вкусах не спорят, как вы знаете. Она сама таких размеров, что, я полагаю, ей нравятся люди маленького роста, по контрасту, понимаете. По-моему, у нее сильно развит материнский инстинкт. Кроме того, вы красивы и не так уж плохи; у вас есть мозги, и талант, и дерзание, и тому подобное. А я довольно-таки тяжеловесный малый!
— Вот как, будь я неладен!
— Да, вот оно как! Я принял ее отказ, как видите, безропотно.
— Лэрд знает об этом?
— Нет, я не хотел бы, чтобы он знал, не надо, пусть никто не знает.
— Таффи, старина, какой вы настоящий и мужественный человек!
— Рад это слышать. Так или иначе, мы с вами в одинаковом положении, и наше дело с честью из него выбраться. Она — жена другого и, возможно, любит его. Я уверен в этом. Каким бы он ни был, он ведь столько для нее сделал! На этом нужно поставить точку. Конец.
— Ах, для меня никогда не будет конца, никогда — о боже мой, никогда! Она была бы моей женой, если бы не вмешательство моей матери и этого старого, глупого осла, моего дяди! И какой женой! Подумать только, какой у нее ум и сердце, раз она так поет! О господи, а как она прекрасна — как богиня! Лоб, овал лица, подбородок! Как она держит голову! Видали вы когда-нибудь что-либо подобное? О, если б только я не сообщил своей матери, что женюсь на ней! Мы были бы уже пять лет женаты — жили бы в Барбизоне и писали бы, и работали как безумные! О, какая была бы дивная жизнь! О, будь проклято всякое назойливое вмешательство в дела других! О! О!..
— Вы опять начинаете? Что пользы? А что должен делать я, мой друг? Мне ведь не легче, старина, вернее хуже, чем когда бы то ни было, я полагаю.
Наступило продолжительное молчание. Наконец Билли сказал:
— Таффи, я не могу высказать словами, какой вы молодец. Бог свидетель, какого высокого мнения я всегда был о вас, но оно ничто в сравнении с тем, что я думаю о вас сейчас!
— Ладно, старина!
— А теперь, мне кажется, я немного успокоился, во всяком случае на какое-то время. Пойду-ка я спать. Доброй ночи! Благодарю вас больше, чем могу выразить.