Три запрета Мейвин
Шрифт:
Отец последовал её примеру. Так, едва ли не ощупью добрались они до дому.
Там пряталась по закутам челядь, да жались друг к дружке братцы, напуганные внезапной и страшной хворью матери, но их некому и некогда было утешать.
Матушка корчилась на постели, и белые простыни под нею сделались красны.
В этот раз для неё и впрямь всё было иначе.
— Я не думала… не ждала прежде Йоля, — простонала она, будто себе в оправдание, а, завидев Орнат, воскликнула со вздохом облегченья: — Благодарение богам, ты здесь!
— Рано! — нахмурилась Орнат. Она и сама
— Ты поможешь мне! Теперь, когда ты рядом, всё будет хорошо — со мною и моей дочерью, — шептала матушка с тихой улыбкой, так велика была вера в Орнат и её искусство.
Братцев насилу удалось уложить, и сон их был беспокоен и некрепок. Опустив голову на край широкой лежанки, отец смотрел на обнявшихся во сне сыновей и не мог сомкнуть глаз.
Тряслась и прогибалась кровля, точно снаружи ударяли по крыше не дождь и не град, а подкованные копыта.
Орнат, настороженная и мрачная, как ворона, вышла к отцу, на ходу вытирая ладони.
Отец глянул, и заледенело внутри — руки её были по локоть красны.
Из жениной спальни уже не кричали, достигали слуха лишь слабые стоны, да у кричавшей не доставало сил и дыхания уже и на эти слабые жалобы.
— Ступай за мной, — велела прабабка и ушла, не оборачиваясь.
Отец деревянно поднялся и пошёл, будто в чаду, думая, что Орнат ведёт его попрощаться с женой. И от порога бросился к ней, благодаря богов за то, что она ещё жива.
— Прости, — шептала матушка, протягивая к мужу слабые руки. — Обними за меня сыновей… Найди им добрую мать, а себе хорошую жену…
— Ты — моя жена и мать моих сыновей. Другой не будет, Гранья…
— Держи её. Да смотри мне, крепко держи! — Орнат развернула нетронутый узел и достала нож с тёмной от времени рукоятью.
— Что ты?.. Заколоть меня задумала?! Что ты делаешь!
— Спасаю ваши жизни, — ответила Орнат, прокаливая лезвие в огне…
Это случилось одновременно — раздался мой крик, и торжествующе расхохоталась буря.
— Ты сотворила чудо, — неверяще шептал отец, держа в объятиях живую жену и живую дочь. — Ты волшебница!
— Мне помогли, — ответила на это прабабка и больше в ту ночь не промолвила ни слова.
Рождение моё не обошлось матушке даром. Шестые роды иссушили её чрево. Но подрастало уж пятеро крепких сыновей — продолженье роду, дождались и дочки-помощницы, и такая плата не показалась несправедливой.
* * *
Хоть отец мой и любил матушку с отрочества, а когда детское чувство возмужало вместе с ним, остался верен ей даже в помыслах, справедливо признать, что ни матушка, ни отец, ни кто-либо из близкой им родни не выделялся меж прочих яркой красотой.
Когда меня, совсем малютку, принесли Орнат, она долго молчала, укачивая меня на коленях, и горькие складки пролегли в углах безгубого рта.
— Не от людей такая красота, но от народа холмов. А они никогда и ничего не дают даром. Придёт срок — затребуют своё и не продешевят, возьмут с лихвой.
Но счастье отца и матери было велико и беспечно, чтобы прислушиваться к мрачным посулам прабабки. А она, верно, из жалости,
полюбила единственную внучку пуще гомонливых внуков.За красоту и чудесное спасение меня назвали Мейвин, хоть Орнат и не по душе пришлось это имя.
Когда я подросла и достаточно окрепла, из потаённых гротов и дубрав пришли в наш дом три друида, и младший из них по годам был ровесником Орнат, среднему она годилась в правнучки, а старший был так древен, что никто из живущих не знал, в какие тёмные времена он родился.
Отец с почётом принял старцев, и три дня они спали в нашем доме на лучших постелях и ели у нашего стола лучшие блюда, а к вечеру третьего дня, как то завещано от века, назначили мне три запрета.
И первый гейс за то, что родилась свободной от свободных отца и матери.
И второй за то, что живу, хотя должна была умереть.
И третий за то, что могу видеть духов…
хоть это скорей проклятие, чем дар.
И первый гейс — не плясать с волками у майских костров.
И второй — не продавать себя, свободную, в неволю.
И третий — не лгать, всем сердцем желая открыть правду.
И отец, и мать поклонились старцам многими дарами, посчитав гейсы необременительными.
Прошли годы, и я дивилась своим запретам. В самом деле, чего проще: не делать того, что не мило, того, что и вовсе неисполнимо?
Братья маялись, считая окна в домах, проверяя пищу, выбирая дороги…
Их сестра радовалась беспечно обманной лёгкости гейсов.
* * *
Мунстер, Коннахт, Улад — южная, западная и северная пятины соответственно. Миде — центр Ирландии. Тара — столица в Миде, резиденция королей. "Земли Эрин" — Ирландия.
Белый традиционно считался цветом животных фэйри. Их узнавали по белому окрасу, красным глазам и красным гривам у коней.
Фианна — боевая дружина, состоящая из воинов-фениев.
Нок-на-Рей — холм в графстве Слайго на северо-западе страны, где, по преданию, похоронена королева Мэдб.
Девять — сакральное число, часто встречающееся в ирландской мифологии. Сила трёх, помноженная на три.
Суженый
Говорящие с духами рождаются в Самайн.
Я очень рано испытала на себе правдивость старинного поверья.
И чьи-то руки, тонкие, гибкие, как ветви, качали мою колыбель, когда утомлённая матушка засыпала над рукоделием.
И чьи-то лица, узкие, нечеловечьи, заглядывали в мою зыбку, и я смеялась, ничуть не боясь, и пыталась ухватить за концы растрёпанных косиц с вплетёнными в них травинками, перьями и дырявыми камушками.
И чудн`ые существа дурачились и кривлялись, и корчили рожицы, и наперебой щебетали о чём-то своими птичьими голосами, и пели дивные колыбельные, под которые я засыпала скорей, чем если бы меня убаюкивала матушка.
Я не разбирала слов, лишь протяжный однозвучный напев, точно ветер, задувающий осенними вечерами в печных трубах.
Поначалу матушка закрывала глаза на то, что маленькая дочь подолгу наблюдает из люльки за пустотой и следит за воздухом глазами. Но дочь росла, и странности росли вместе с нею. Матушка лишь качала головой, когда я играла с кем-то незримым.