Три времени ночи
Шрифт:
Какое у детей терпение! Скажи Мари-Поль слово, сдвинься с места, нашла бы Элизабет силы броситься на дочь, сшибить ее с ног, ударить? Однако ребенок не бросает вызов, не провоцирует. Просто смотрит. Подобно тому как в свое время Эли, Мари-Поль увидит, как твердеют, каменеют тело и душа. Возможно ли такое? И в свой черед заразившись, будет ли Мари-Поль искать, страдать, тайно поджидать удобный случай, рассчитывать, что ее, как в сказках, поглотит волна? И она канет? Мари-Поль? Внезапно Элизабет понимает, что перед ней ее дитя. Нет, только не она! Еще один раз, когда Элизабет, казалось, уже теряла душу, да и разум, внезапная мгновенная благодать спасает ее. Порыв любви к растерявшемуся ребенку ошеломляет Элизабет. Она падает в обморок.
Ее найдут у входа на полу из черных и белых плиток. Весь день Элизабет пролежит, как в столбняке, не в состоянии ничего членораздельно вымолвить. Когда в этот вечер к шести
— Завтра ее перевезут в часовню для послушников в иезуитский монастырь, — вполголоса сказал доктор Пишар.
— Вы ее убьете!
— Мы ее спасем, — сурово произнес один из иезуитов.
— Я приду завтра в часовню. В котором часу?
— В десять. Но я вам не советую. Оставьте свое лечение. А то могут подумать…
— В десять я приду, — сказал Шарль и вышел вон.
Ночь прошла без сна, но грезы не давали ему покоя. Почему все так кончилось? Почему она позволила отнять ее у него? Уже давно Шарль перестал рассчитывать на счастливый исход, однако он свыкся с мыслью, что им дадут питать друг друга собою до самого конца. Конец — смерть Эли, хотя до этой ночи Шарль остерегался формулировать это с такой ясностью. Когда оба они поняли, что развязка может быть только гибельной? И когда они стали стремиться к такой развязке? Дьявольский ли то был знак? Иногда он думал: «Даже если она сойдет с ума, я ее не брошу, не отпущу от себя…» Элизабет же мечтала о его смерти, надеясь, что та принесет ей освобождение. Она даже позвала одного своего родственника, дядю, брата отца, у которого хватало глупого рвения и отваги — и это при добром сердце, — и поделилась с ним своим горем. Славный малый предложил выход самый естественный. Он подстережет виновника ее бед на улице и перережет ему горло. По тому, какое волнение ее охватило, Элизабет поняла, что желала смерти возлюбленного лишь в мечте, а не наяву. Дядино заманчивое предложение она отвергла. После этого случая Элизабет еще представляла себе мертвого Шарля, но и себя в агонии рядом с ним. Умереть вместе означало принадлежать ему навеки. Как ловко они придумали, что прибегли к безумию, к смерти, чтобы выйти из столь банального положения! Но не замешан ли тут тот, кого еще именуют лукавым?
Так или иначе они были связаны, и связаны, как казалось Элизабет, более тесно, чем женитьбой или безмятежной любовью. Тщетно она бунтовала, теперь она умирала из-за своего бунта, из-за Шарля, да, она одержима Шарлем, а не дьяволом! С чего бы дьяволу соваться в их отношения? Для Эли, метущейся между неявным призванием и явной любовью, противником был не дьявол, а Бог.
На память Шарлю приходила ее уютная комната, их шепот: «Я должна отступиться от вас, ведь это грех, грех», он же отвечал: «Нет тут греха! И призвания у тебя не было, не призывал тебя Бог!» Элизабет тихо плакала. А кого-нибудь призывал? И не призвание ли сама любовь? Тогда призваны они оба? Им нравилось с каждым днем впадать во все большую зависимость друг от друга. Как-то раз он сказал: «Ты любила меня уже тогда, когда мы читали Филотея», и она разрыдалась. Когда же она проронила: «Как только мне становится лучше, я перестаю вас любить, вы жестоки и уродливы», кровь отлила уже от его лица. Элизабет тоже не знала милосердия! Они все глубже ранили друг друга, выискивали самые больные места, чтобы приобрести еще большую власть. Шарль говорил: «Твой обет, все эти твои благочестивые штучки — просто болезнь ума. В богадельне я видел обезумевших крестьянок, которые всаживали себе в ладони гвозди. Или ты думаешь, они тоже святые?» Она же возражала: «Могла бы я вас полюбить, будь я в здравом уме? Есть сумасшедшие, которые хотят совокупляться даже с собаками», но тут же перебивала себя: «Нет! Я вас люблю! Не уходите! Не бросайте меня!» «Не брошу, — отвечал он со смесью злобы и нежности, — никогда».
И вот теперь ее у него отнимали! Они смели утверждать, что Элизабет находится во власти другого (пусть даже этот другой — дьявол)! На следующее утро Шарль отправился в часовню, словно на поединок с ненавистным соперником. Освободить Элизабет (если предположить, что иезуиты могут это сделать) не означало ли освободить ее от него? Шарль дошел уже до того, что предпочитал пожертвовать Элизабет и собой, но только не их страстью. Часовня была вся освещена, и в ней толпились любопытные. Их жадные глаза будут таращиться на Элизабет, униженную, втоптанную в грязь! И тут Шарль ее увидел. Она казалась смирившейся, подавленной, два
иезуита поддерживали Элизабет под руки, и взгляд у нее был растерянный, почти детский, губы слегка надуты, как будто она вот-вот заплачет.«Что вы от меня хотите? Я делаю, что мне говорят, я подчиняюсь, доверяю себя Богу, его суду…», — словно говорила Элизабет. Почему же она подчинялась не ему, а служителям Божьим и врачу-сопернику? Шарль приревновал к Богу.
Женщины молились, дети, которых привели сюда развлечения ради, глазели на иконы, бронзовые подсвечники, одеяния священников и шепотом задавали вопросы. Иногда раздавались смешки. Однако обряд был такой торжественный, что вскоре установилась тишина. Элизабет заставили стоять на коленях, как будто она могла убежать, и она безропотно сносила, когда ее кропили святой водой, сносила удушливый запах ладана, от кадила, которым махали у нее перед носом. Иезуит шепотом говорил, какие слова Элизабет должна была повторять, какие жесты делать. Элизабет послушно, механически совершала все, что от нее требовалось. Наконец кто-то брал на себя ответственность за ее душу и тело, освобождая Элизабет от этого бремени. Элизабет ограждала себя от страшного требования Шарля, чтобы она осознала саму себя, смирилась, сжилась со своим смятением. Если бы он захотел лишь, чтобы Элизабет ему принадлежала, отдала свое тело, отреклась от своей души, вручив ее Шарлю! Однако он хотел видеть ее живой, здравомыслящей, но разве это было в ее силах? Элизабет сжигали гнев и любовь к этому человеку, не желавшему избавить ее от зла, от ее души. И вдруг Элизабет заметила рядом со столбом его, мрачного, хмурого, как будто и он сожалел… Словно сильный удар вывел Элизабет из бездумного состояния.
— Шарль!
Крик, который она так часто издавала у себя дома, во сне, вырывался теперь из ее груди сам, неодолимый, умоляющий. Пусть он сделает что-нибудь, заберет ее отсюда, или пусть, по крайней мере, ей дадут облегчить душу, объявить о своей безумной любви сборищу любопытных, которые окружали Элизабет, мешали ей вырваться и броситься в первый попавшийся пруд.
Взволнованный Шарль успел уже сделать шаг к алтарю, когда вдруг почувствовал, что его схватили за рукав. За его спиной стоял доктор Пишар.
— Вы с ума сошли, зачем вы явились сюда? Неужели не знаете, как опасно вмешиваться в такие дела?
— Она не одержимая, — прошептал Шарль, — это вы сошли с ума, что притащили сюда больную, не помнящую себя женщину. Это может стоить ей жизни!
Пишар побагровел (ему и так пришлось побороть неприязнь, прежде чем он решил удержать молодого коллегу).
— Но послушайте, почему вы так цепляетесь за свой диагноз, за свои заблуждения? Вы же видите, замуж она за вас не выйдет. Ясно как божий день, что она вбила себе в голову этот бред по дьявольскому наущению. Такая благочестивая, такая приличная женщина…
— Значит, благочестие мешает ей меня любить? — в исступлении выкрикнул Шарль. — А выйдет она за меня замуж или нет, мне плевать с той самой минуты, когда…
Он осекся под удивленным, чуть ли не испуганным взглядом старого доктора.
— Кончится тем, что я поверю, — медленно молвил старик, — что и вы сами… Нет, какое упрямство!
И Пишар отошел. Шарль вытер со лба пот. Не обращая внимания на любопытство, которое возбуждала его персона, он глядел не отрываясь на Элизабет. В эту минуту Элизабет, такая нежная, изящная, корчилась на полу, в пыли. В тишине было слышно, как тяжело она дышала, в то время как державшие ее иезуиты со смесью безразличия и удовлетворения на лице, уверенные в себе, привыкшие к подобным спектаклям, так будоражившим толпу, исполняли, несколько рисуясь, свою роль палачей-целителей.
Стоны Элизабет разрывали ему душу, и все же Шарль, несмотря на отчаяние, испытывал нечто вроде торжества, как если бы присутствовал при наказании женщины, не отважившейся на любовь.
— Астарот! Отвечай! Я требую ответа! В твоей ли власти тело Элизабет? Вельзевул! Заклинаю тебя именем всемогущего святого Духа, отвечай! В твоей ли власти тело Элизабет? Люцифер! Именем всемогущего святого Духа… Кем бы ты ни был, бес, в чьей власти тело этой женщины, требую, назови свое имя!
Тело Элизабет словно одеревенело, и вдруг она вскочила («взлетела», как рассказывали потом очевидцы) с вытаращенными глазами, с пеной на губах и, выкрикнув хриплым чужим голосом «Шарль Пуаро», рухнула без сознания.
Постепенно толпа рассеялась. Для первого сеанса было достаточно, и д’Аргомба, один из иезуитов, распорядился отнести Элизабет домой. Шатаясь, Пуаро тоже добрался до своего жилища, не обращая внимания на перешептывания жалостливой публики. Значит, правда. Перед всеми она сказала, выкрикнула, что принадлежит ему! В состоянии крайней слабости, в бреду она была способна произнести, прокричать лишь одно имя, имя Шарля. «Наконец-то», говорил себе Шарль в болезненном возбуждении, исключавшем всякое размышление. На вопрос: в чьей власти тело этой женщины? — все в часовне услышали ответ: «Шарля Пуаро». Теперь их нельзя будет разлучить, они как бы стали мужем и женой.