Треугольник
Шрифт:
Те, которые переезжали, уже уехали. Еще бы, как поздно и темно. А они почему-то не взяли зеркало. Вон оно стоит, у двери подъезда. Мне снова стало страшно. Больше никогда не буду смотреться в зеркало. Я обнял себя за плечи, пытаясь хоть немного согреть.
И вдруг я заплакал. Так хотелось оказаться дома. Лежать у себя в постели, перемигиваться огоньками карманных фонарей с Глебом и думать о том, что завтра новый хороший день.
Ладно, Кот. Ты же знаешь, ничего этого не будет.
Я запрокинул голову вверх. Мне больше не хотелось плакать. Я провел почерневшим рукавом по мокрым глазам и замер. Да Сашка Шмелев самый счастливый человек на свете, потому что живет здесь! Надо мной было небо. Черное, как мои рукава и волосы. А на небе сотни, нет, тысячи ярких огромных звезд. Я даже не знал, что в мае так бывает, думал, небо светлое, и звезд не видно. Я шумно
И мне было хорошо. Я был в каком-то умиротворении. Я будто взлетел к звездам и стал одной из них. Честное слово, без преувеличений, я их не люблю, вы же знаете.
Мне просто было хорошо. Я успокоился. И кто знает — может, завтра и правда хороший день. Или уже сегодня? Точно, уже воскресенье. Схожу к маме, пройдусь до дома. Мне, правда, никто не откроет. Ну и ладно. Что-нибудь придумаю.
Меня уже не пугали открывшиеся перспективы. "Все, что нас не убивает, делает нас сильней", — так говорил, кажется, какой-то немецкий философ. Наверное, он прав. Хотя в моем случае можно и поспорить.
Эх и везет мне на немецких мыслителей. Сначала Лессинг, спасибо ему большое, теперь еще этот. Как его? Не помню. Философы, блин.
Я усмехнулся. Эти умные немцы давным-давно умерли. А я — позавчера
По телевизору реклама есть "А если не видно разницы, то зачем платить больше?". Я задумался. Вот мне нет еще и четырнадцати, а Лессингу и его единомышленнику наверняка было в разы больше. Они отмочили что-то такое умное, а я нет. О них сейчас говорят, может, даже проходят их в школах, а обо мне нет. Только в одной школе обо мне говорили вчера, вместо урока русского языка. Это не считается. Но конец-то у нас один. Мы, все трое, преставились в мир иной. А если не видно разницы, то зачем философствовать больше?
Я сам не понимал, отчего злился на этих немцев. Но злился ужасно. Я снова посмотрел на небо, чтобы немного успокоиться.
Звезды — они красивые. Далекие, холодные, безразличные. Но красивые.
Я посидел еще минут десять, задрав голову вверх, а потом встал и подошел к зеркалу. Я уже клялся, что никогда больше не посмотрюсь в него, но любопытство взяло свое, и я осторожно подошел.
Оттуда на меня смотрел худой растрепанный пацан тринадцати лет. Я его хорошо знал. Он все повторял в точности за мной. Я поднимал руку — и он поднимал. Я закрывал один глаз — и мальчишка закрывал. Я понял, что ничего от него не добьюсь. Отражение больше не желало безобразничать. Следовательно, это все-таки были глюки.
Я совсем уж было отошел, но вдруг мальчишка в зеркале безнадежно посмотрел на меня (честное слово!), махнул рукой и скрылся.
— Ой… — вырвалось у меня. Я остался, как во сне, один перед зеркалом. Меня в нем не было. Только то, что было сзади. Я поморгал, обернулся назад, сверяя пейзаж в зеркале с действительностью, а когда развернулся обратно, снова увидел себя. Отражение вело себя порядочно и с ума, в отличие от меня, не сходило.
Я приподнял брови и пошел гулять. Все равно делать больше нечего было. Я пошел к парку, к детскому, с качелями и каруселями. Людей почти не было. Я встретил только усталого мужчину, по-видимому, возвращающегося с работы, бомжа, решившего выйти на промысел и поискать бутылки раньше обычного, и молодых парня и девушку, наркоманов. Они сосредоточенно покачивались и глупо хихикали. Наверное, курили гашиш. Я никогда раньше не видел наркоманов и остановился рассмотреть. Зрелище было жалкое. Шли они еле-еле, то и дело спотыкались и падали. Потом парень, упав в который раз, уже не поднялся. Девушка засмеялась и попыталась приподнять его, но, убедившись в невозможности этого действия, психанула и ушла без него. Я подошел к парню. Рассмотреть его как следует я не мог — все-таки темно было. Но то, что он больше не встанет, я понял сразу. Блин, надо бы позвонить в "скорую", а где поблизости телефон-автомат, я не знаю. Да все равно они сейчас на карточках, а не на монетках. Монетка у меня есть, два рубля, а вот карты телефонной нет и не было никогда. Мобильник мне мама обещала на день рождения, а день рождения у меня через месяц. Так что связи с миром совсем никакой.
А если он умрет? Ну пусть он наркоман! Все равно! Может, он хороший человек. Может, он не виноват, что стал наркоманом.
А кто виноват?
Не знаю, может, обстоятельства?
Да какие, к черту, обстоятельства? Он в отбросах общества, андеркласс, как говорит наша училка по обществознанию.
Ну и
что? Ведь он человек, такой же как я. Ну, не совсем такой. Но будет таким, если я ничего не сделаю.Я стал лихорадочно соображать, где находится телефон. Так. Автоматы не подходят: карты нет. В квартиру звонить я не попрошусь. Позвонить в дверь и попросить вызвать скорую тоже не выйдет. Меня никто не видит и не слышит. Думай, блин, думай!
Единственное средство общения сейчас у меня — ручка и бумага. Но, черт возьми, надо еще, чтобы кто-нибудь прочитал то, что я напишу! А кто сейчас не спит?
Я, подумалось мне. Не подходит. А еще?
А еще психи-полуночники. Сторожа. Молодежь в ночных клубах.
Так, уже лучше. Тем более, что ночной клуб был недалеко отсюда, только дорогу перейти надо, и все.
Я побежал. Я старался действовать как можно быстрей, потому что парень, похоже, мог отбросить тапки в любую минуту. Даже от дядьки, у которого скоммуниздил овчарку, я не бежал так быстро. На бегу я сочинял текст записки, которую я отдам какому-нибудь мало-мальски трезвому субъекту. Я добежал до дверей и раскрыл застежку-молнию у рюкзака, достал тетрадь и ручку, вырвал лист и быстро написал: "Возле детского парка лежит парень и умирает, надо срочно вызвать скорую". Сколько в этой филькиной грамоте было ошибок — без понятия, наверно, достаточно. Я ворвался в зал и осмотрелся, невольно бросая на все вокруг заинтересованные взгляды.
Я никогда раньше не был в подобных заведениях, что, в общем-то, и не странно. Сюда пускают только тех, кому уже стукнуло восемнадцать. Мне до восемнадцатилетия еще как России до правового государства.
Но я сейчас говорю не о политике, а о ночном клубе. Здесь было довольно весело. Играла громкая музыка, за барной стойкой стояли молодые парни и продавали выпивку, а иногда пили и сами. Люди танцевали особый танец с точным названием "Кто во что горазд" и пили, сидя за столиками. На жалком подобии сцены какая-то девица танцевала что-то похабное, постепенно переходящее в стриптиз. Я было засмотрелся, но тут же вспомнил, зачем я здесь и стал искать среди сидящих за столиками людей хоть одного, способного прочесть мое послание и помочь.
За первым столиком сидела компания из дюжины молодых парней и девушек, непонятно как уместившихся там. Они были уже изрядно пьяны и хохотали, как сумасшедшие, громко матерились и орали всякие непристойности, изредка переходя на пение. Репертуар у них был объемный. Русские романсы, дискотека восьмидесятых, современные хиты и что-то, похожее на экспромт. Так, эти психи точно отпадают.
За соседним столиком две девушки храпели, ничем по громкости не уступая компании веселых пьяных певцов за первым столиком. Господи, ну нельзя же так напиваться.
Похожая картина развернулась и за следующим столом. Только там спал дядька лет пятидесяти. Ничего себе, ну и беспредел.
Я покачал головой. Меня стало раздражать это место. И музыка, и пьяная молодежь, и девчонка, скачущая на сцене. Она успела наполовину раздеться, но я предпочитал на нее не смотреть. Я чувствовал, что могу не стерпеть, и меня вывернет прямо здесь.
Мне повезло. Походив пару минут между столиков, я нашел жутко накрашенную девушку лет двадцати, совсем молодую. Она, похоже, зашла совсем недавно. Я видел, как она покупала выпивку — джин-тоник. Я невольно подумал, как можно пить эту гадость. Не могу сказать, что я не пил джин-тоник. Пил. И покрепче пил. И сорок градусов, и даже больше один раз. С одним пацаном на его день рождения спирт развели и пили. Я, правда, чуть не умер потом. Честно. Эх, как меня развезло! Весь день проспал, а потом голова болела так, что я думал, взорвется сейчас. Вы бы слышали, как Глеб хохотал. Сам он никогда не напивался так. Правильно, потому что не пьянеет. Я же не виноват.
Так вот после того случая я ненавижу выпивон в любом его проявлении. Даже шампанское. Даже пиво. Ну, в общем, вы поняли.
Я побежал к девушке и выложил записку перед ней. Она заинтересованно просмотрела ее содержание, подумала, и выпалила:
— Че за хрень?
Я понял, что дело плохо. Она не поверит, что это не шутка. Я взял ручку и стал писать так, чтобы она видела. Я написал, что не шучу, и мне по правде очень нужна помощь. Девушка пробормотала что-то нечленораздельное. По-моему, она испугалась. Но помогать мне она не торопилась, и я рванул со спинки стула ее сумочку. Девушка закричала, чтобы я вернул ее на место. Ну да, как же. Сейчас, бегу и спотыкаюсь. Я побежал к выходу. Она побежала за мной. Ей, правда, это не очень хорошо удавалось на шпильках в двадцать сантиметров длиной. Но она довольно резво за мной поскакала.