Третья столица
Шрифт:
– Знаемо было, что кругом ходят волки, и луна поднималась к полночи, и там на морозе безмолвствовала пустынная, суходольная, - непомещичья советская ночь
– В доме многое было, и коммуна, и труд-армейские части, и комсомол, и совхоз, и детская колония, дом как следует покряхтел.
– - В том помещичьем доме организован был здравотделом дом отдыха. В честь открытия дома устроен был бал и ужин. Все было отлично сервировано. И вот на балу, за ужином - украдены были со стола тарелки, ложки и вилки, а из танцовального зала украли даже несколько стульев, - хоть и присутствовал всем синклитом на балу исполкоми.
–
6) И последнее, о людоедстве в России. Это рассказал Всеволод Иванов - "Полой (почему - не белой?) Арапией". Еще три месяца скинуты со счетов, - в третьем углу России.
– Всеволод Иванов рассказал, как сначала побежали крысы,
– "Мамка ешшо просила"
Крысы шли через поля, деревни, села. На деревне, в избе крысы от'ели у ребенка нос и руку. "За писком бежавших крыс не было слышно плача матери". Потом пришел сельский председатель: "пощупал отгрызенную у ребенка руку, закрыл ребенка тряпицей и, присаживаясь на лавку, сказал:
– "Надо протокол. Може вы сами с'ели. Сполкому сказано - обо всех таких случаях доносить в принадлежность".
"Оглядел высокого, едва подтянутого мясом, Мирона".
– "Ишь, какой от'елся. Може он и с'ел. Моя обязанность - не верить. Опять, зачем крысе человека исть?"
Потом побежали люди. "Жирное, об'евшееся вставало солнце. Тучными животами выпячивались тучи.
– От неба до земли худоребрый ветер".
– И была еще - тишина. Надька - "плоская, с зеленоватой кожей, с гнойными, вывернутыми ресницами" - говорила Мирону:
– "Ты, Мирон, не кажись. Очумел мужик, особливо ночью - согрешат, уб'ют... Ты худей лучше, худей."
– "Не могу я худеть, - хрипел Мирон. Раз у меня кость такая. Виноват я? Раз, худеть не могу. Я и то ем меньше, чтобы не попрекали. Омман один это, вода - не тело. Ты щупай.
– "И то омман, разве такие телеса бывали. Я помню. А ведь не поверют - прирежут. Не кажись лучше".
Вскоре, когда пошли, все лошади передохли: "Кожу с хомутов с'ели".
"Раз Надька свернула с дороги и под песком нашла полузасохшую кучу конского кала. Сцарапнула пальцем полузасохшую корку, позвала Егора:
– "С овсом... Иди".
"Ночью Мирону пригрезился урожай. Желтый густой колос бежал под рукой, не давался в пальцы. Но вдруг колос ощетинился розоватыми усиками и пополз к горлу...
– Здесь Мирон проснулся и почувствовал, что его ноги ощупывают: от икр к пахам и обратно. Он дернул ногой и крикнул:
– "Кто здесь?
"Зазвенел песок. Кто-то отошел. Проснулась Надька.
– "Брюхо давит.
– "Щупают... Мясо щупают.
– "Умру... Мне с конского... давит. В брюхе-то как кирпичи с каменки каленые... И тошнит. Рвать не рвет, а тошнит комом в глотке". Тогда закопай.
– "Выроют.
Надька умерла.
– Перед смертью Надька молила:
"Хлебушко-то тепленький на зубах липнет, а язык-то. Дай, Мироша, ей-богу не скажу. Только вот на один зубок, хмм, хи... кусочек. А потом помру, и не скажу все равно.
"Деревня поднялась, двинулась.
– "Схоронишь?
– спросил Фаддей, уходя.
– Поодаль наземле сидел Егорка, узкоголовый, отставив тонкую губу под жестким желтым зубом.
– "Иди, - сказал ему Мирон.
– Я схороню.
– Егорка мотнул плечами, пошевелил рукой кол под коленом.
Сказал:
– "Я... сам... Не трожь... Сам, говорю... Я на ней жениться хотел... Я схороню... Ступай. Иди.
"У кустов, как голодные собаки, сидели кругом мальчишки.
Егорка махнул колом над головой и крикнул:
– "Пшли... ощерились... пшли...
"Пока он отвертывался, Мирон сунул руку к Надьке за пазуху, нащупал там на теле какой-то жесткий маленький кусочек, выдернул и хотел спрятать в карман. Егорка увидел и, топоча колом, подошел ближе.
– "Бросай, Мирон, тебе говорю... Бросай... Мое... "Егорка махнул колом над головой Мирона. Тот отошел и бросил потемневший маленький крестик.
Егорка колом подкинул его к своим ногам.
– "Уходи...
мое... я схороню...– в лицо не смотрел, пальцы цепко лежали на узловатом колу. "Мирон пошел, не оглядываясь. Мальчишки, отбегая, кричали:
– "Сожрет".
–
"Жирное, об'евшееся, вставало на деревья солнце. Тучными животами выпячивали тучи.
– Огненные земли. От неба до земли худоребрый ветер"
Заключение второе. ОТКРЫТА Уездным отделом наробраза вполне оборудованная
– - БАНЯ - - (бывшее Духовное училище в саду) для общественного пользования с пропускной способностью на 500 чел. в 8-ми час. рабочий день: Расписание бань: Понедельник - детские дома города (бесплатно). Вторник, пятница, суббота - мужские бани. Среда, четверг - женские бани. Плата за мытье: для взрослых - 50 коп. зол. для детей - 25 коп. зол.
УОТНАРОБРАЗ Сроки: Великий пост восьмого года мировой войны и гибели Европейской культуры - и шестой Великий пост Великой Русской Революции, - или иначе: март, весна, ледолом - Место: место действия - Россия. Герои: героев нет.
Пять лет русской революции, в России, Емельян Емельянович Разин, прожил в тесном городе, на тесной улице, в тесном доме, где окно было заткнуто одеялом, где сырость наплодила на стенах географические карты невероятных материков и где железные трубы от печурок были подзорными трубами в вечность. Пять лет русской революции были для Емельяна Разина сплошной, моргасной, бесщельной, безметельной зимой. Емельян Емельянович Разин был: и Лоллием Львовичем Кронидово-Тензигольско-Калитиным, - и Иваном Александровичем, по прозвищу Калистратычем.
– Потом Емельян Емельянович увидел метель: зубу, вырванному из челюсти, не стать снова в челюсть. Емельян Емельянович Разин узрел метель, - он по иному увидел прежние годы: Емельян Емельянович умел просиживать ночи над книгами, чтоб подмигивать им, - он был секретарем уотнаробраза, - он умел - графически - доказывать, что закон надо обходить.
– И вот он вспомнил, что в России вымерли книги, журналы и газеты, замолкли, перевелись как мамонты писатели, те, которым надо было подмигивать, потом писатели, книги, журналы и газеты народились в Париже, Берлине, Константинополе, Пекине, Нью-Йорке, - и это было неверно: в России стало больше газет, чем было до революции: в Можае, в Коломне, в Краснококшайске, в Пугачеве, в Ленинске, в каждом уездном городе, где есть печатный станок, на желтой, синей, зеленой бумагах, на оберточной, на афишной, даже на обоях, - а в волостях рукописные - были газеты, где не писатели - неизвестно кто - все - миллионы - писали о революции, о новой правде, о красной армии, о трудовой армии, об исполкомах, советах земотделах, отнаробах, завупрах, о посевкомах, профобрах, - где в каждой газетине были стихи о воле, земле и труде. Каждая газетина - миллионы газет - была куском поэзии, творимой неизвестно кем: в газетах писали все; кроме спецов-писателей, - крестьяне, рабочие, красноармейцы, гимназисты, студенты, комсомольцы, учителя, агрономы, врачи, сапожники, слесаря, конторщики, девушки, бабы, старухи. Каждая газета - пестрая, зеленая, желтая, синяя, серая, на обоях - все равно была красная, как ком крови.
– В России заглохли университеты.
– И в каждой Коломне, Верее, Рузе, в каждом Пугачеве, Краснококшайске, Зарайске - в каждой волости во всей России - в домах купцов, в старых клубах и банкирских конторах, в помещичьих усадьбах, в волисполкомах, в сельских школах - в каждой - в каждом - было - были: политпросветы, наробразы, пролеткульты, сексоцкультуры, культпросветы, комсомолы, школы грамотности и политграмотности, театральные, музыкальные, живописные, литературные студии, клубы, театры, дома просвещения, избы-читальни, - где десятки тысяч людей, юноши и девушки, девки и парни, красноармейцы, бабы, старики, слесаря, учителя, агрономы - учили, учились, творчествовали, читали, писали, играли, устраивали спектакли, концерты, митинги, танцульки. Емельян Емельянович был секретарем наробраза: он видел, увидел, как родятся новые люди, мимо него проходили Иваны, Антоны, Сергеи, Марьи, Лизаветы, Катерины, они отрывались от сохи, от сошного быта, они учились, в головах их была величайшая неразбериха, где Карл Маркс женился на Лондоне, - почти все Иваны исчезали в красную армию бить белогвардейцев, редкая Марья не ходила в больницу просить об аборте; выживали из Иванов и Марьев те, кто были сильны, Иваны проходили через комсомолы, советы и красную армию, Марьи, через женотделы, - и потом когда Иваны и Марьи появлялись вновь после плаваний и путешествий по миру и шли снова на землю (велика тяга к земле) - это были новые, джек-лондоновские люди.