Третий лишний
Шрифт:
Она ощущала всё — давление, температуру, влажность чужих ладоней. Организм — почти полностью органический — честно передавал информацию через нервную систему в нейронный адаптер и дальше, в процессор. Эмоциональный блок быстро сортировал по папкам: это — в «приятное», это — в «нейтральное», это — в «настороженность».
Последнюю папку прошивка тут же разгружала, не позволяя ей переполниться.
Первый раз что-то пошло не так, когда Мирея неожиданно сильно сжала ей бедро. Достаточно сильно, чтобы боль превысила запланированный порог.
Тинки вдохнула.
— Больно? — спросила Мирея.
В этом вопросе не было сочувствия. Скорее любопытство.
Тинки посмотрела на неё, опять перебирая варианты ответа.
«Нет, госпожа».
«Терпимо».
«Как вам угодно».
Где-то в глубине сознания всплыло короткое, честное «да». Но оно не имело права выйти наружу.
— Нет, госпожа, — сказала она.
— Врёшь, — удовлетворённо кивнула Мирея. — Мне нравится, когда ты врёшь так, как я хочу.
Она сжала пальцы ещё чуть сильнее. Боль стала острее. Лимбический модуль послал короткий импульс-рефлекс: отдёрнуться, отвести руку, сказать «хватит». Но на его пути уже давно стояли фильтры подчинения.
И всё же внутри что-то не подчинилось до конца. Маленький остаточный импульс застрял где-то в нейронных лабиринтах. Пальцы Тинки едва заметно дрогнули.
Прошивка отметила это красным флажком: «микросбой моторики». Системы самокоррекции немедленно включились, пытаясь сгладить отклонение.
И Тинки… улыбнулась. Это было самым страшным. Её губы, растянулись в мягкую, почти благодарную улыбку.
— Видишь? — сказала Мирея Кэрлону. — Она учится.
— Чему именно? — спросил он, скользя ладонью по груди Тинки. Там, где уже был солнечный ожог. Пальцы оставили за собой словно болезненную полоску огня.
— Правильной реакции, — ответила Мирея. — Она всегда делает то, что я хочу. Даже когда ей хочется другого.
Она наклонилась ближе.
— Правда ведь? Тебе хочется другого?
Слова застали врасплох. Слишком прямой вопрос. Слишком опасный.
Внутри всё на мгновение замерло. После — привычная корректировка.
«Не анализировать. Не думать. Выбрать безопасный ответ».
— Мне… — начала Тинки, и голос у неё чуть дрогнул. — Мне хочется, чтобы вы были… довольны.
Алгоритм отметил небольшую задержку. Лимбический модуль ощутимо перегрузился. Но пока всё ещё оставалось в рамках допустимого. Немного боли — это в логах предписаний для серии С значилось, как «нормальные условия эксплуатации».
Они ещё не перешли ту грань, за которой «нормальное» перестаёт быть таковым.
Пока.
Мирея усмехнулась, довольная.
— Слышал? У неё одно желание — чтобы я была довольна. Всё остальное вторично.
— Ты так говоришь почти обо всех, кого держишь рядом, — заметил Кэрлон.
— Потому что так и есть, — спокойно ответила она. — Иначе во всём этом нет смысла.
Она снова повернулась к Тинки.
— Сейчас я буду говорить, что тебе делать. Ты будешь слушаться.
Неважно, что при этом будет чувствовать твоё тело. Оно — не твоя собственность. Поняла?Эта фраза, при всей своей жестокости, идеально совпадала с базовым протоколом. «Тело синтетика принадлежит владельцу».
— Поняла, госпожа, — ответила Тинки.
Лимбический модуль отметил повышение уровня тревожности. Фильтры подчинения начали работать активно, как система охлаждения перегревающегося двигателя.
Где-то на горизонте появилась тучка — маленькое тёмное пятно на слишком ярком небе. Её пока никто не заметил.
Ни люди. Ни биомашина.
Глава 3. Болевой порог
Вскоре игра перестала быть забавой и стала чем-то другим.
Мирея скользнула ладонью вниз, по животу, затем по внутренней стороне бедра Тинки — и остановилась на самой чувствительной зоне.
Пальцы хозяйки двигались уверенно, без колебаний, словно она знала каждую реакцию наперёд.
Тело Тинки изгибалось в такт движениям пальцев, подчиняясь командам.
— Быстрее. Нет, не так. Медленнее.
Пауза.
— Замри.
Команды сменяли друг друга. Тинки ощущала, как электрохимические импульсы поступают от нервных окончаний в сеть нейропроцессора.
Всё это по идее должно было вызывать у неё предсказуемую эмоцию — подчинённость, благодарность за возможность служить. И оно действительно вызывало… но с искажением. С внутренним скрипом. Словно какая-то воображаемая шестерёнка начала вращаться не под тем углом, задевая грани, которых в ней отродясь не было.
Кэрлон вдруг с силой сжал сосок.
Тинки дёрнулась.
Мирея приподняла бровь.
— Почему ты вздрогнула?
Алгоритм предложил три безопасных ответа.
Два были помечены как «социально приемлемые», один — как «минимально корректный». Но они как будто застряли между процессором и голосовыми связками. «Больно» сказать нельзя.
Наконец она выдавила:
— Я… не знаю.
Это было правдой. И неправдой одновременно. Но главное — это было не из списка допустимых ответов. Мирея на мгновение замерла. Потом хмыкнула.
— Что-то в ней сбоит, — сказала она негромко. — Или, наоборот, начинает работать лучше. Стоит проверить…
Пальцы Миреи продолжили свои действия более грубо и настойчиво. Тинки резко вдохнула. Рефлекторно. Слишком громко. Снова вспышка тревожности в лимбическом модуле. Снова подавление. Но на этот раз подавление шло медленнее.
Её тело реагировало неправильно: мурашки бегали по коже. Дыхание сбивалось. Сердце колотилось.
— Ты посмотри, — сказала Мирея, — Она почти как человек. Настоящие эмоции. Или почти настоящие. А что если… здесь?
Её палец погрузился глубже, острый ноготь нашёл нужную точку. У обычной девушки это вызвало бы резкую боль. У Тинки — слегка искажённый, но всё равно реальный болевой отклик.
Она вскрикнула.
Не громко. Но достаточно, чтобы звук не вписался в заранее заданные параметры.