Третьи лица
Шрифт:
Но сейчас это было не особо для него важно.
Дрожащими руками он надел на шею крестик и спрятал его под легкой кожаной курткой. Не то чтобы он особо верил в Бога (точнее сказать, он вообще в него не верил, из-за чего священник в местной церкви даже пару раз гонял его по алтарю мокрой шваброй), но кожей будто ощущал тепло, понимая, что когда-то его мать носила этот крест каждый день.
Ну, вот и все.
– Надеюсь, хоть ты меня простила, - еле слышно пробормотал он отражению в зеркале и вышел, плотно закрыв за собой дверь и защелкнув замок на все три оборота.
Он зашел в свою
Том содрогнулся, когда его рука коснулась того места, где все еще виднелись капли крови уже мертвого человека. Пару месяцев назад здесь возле реки на плакучей иве повесилась молодая девушка. В историю он вдаваться не стал, только понял, что ее бросил какой-то богатый господин, наобещав до этого горы золота и вечную любовь.
Сам он ее и брать бы не додумался, но на прошлой неделе Альма заставила его это сделать. Якобы если накинуть ее на шею и завязать узел, то на несколько минут можно оказаться по-настоящему мертвым. Том считал, что это бесполезно и даже как-то глупо (кто сам согласится на смерть, пусть даже на несколько минут?), но отговаривать ведьму что-то делать еще глупее и бесполезнее.
Плотно завязав на мешке узел, мальчик перекинул его через плечо и направился к выходу, но только он успел протянуть руку вперед, как дверь сама распахнулась, и на пороге показалась высокая фигура его отца, сжимавшая в обеих руках по бутылке.
Том отпрянул, боясь, что отец на него накинется – впрочем, как обычно, - но тот, завидев у него за плечами мешок, лишь кивнул и молча поплелся к столу, шатаясь так, будто сейчас находился на корабле в самый шторм.
Мальчик зажал нос пальцами и скорчил гримасу отвращения, когда вонь спиртного и грязного тела за несколько секунд полностью заполнила весь дом.
Тем временем его отец почти ползком добрался до стульев, поставил одну из бутылок на стол и сразу же отрубился, так и не успев нормально сесть. Том мог лишь догадываться, что означал этот его кивок – радость или снова безразличие? – но предпочел просто не тратить времени и сказать свое последнее «прощай».
– Я ухожу, - громко заявил он храпящему отцу. – Надеюсь, ты рад, потому что я больше не вернусь! – он повернулся к двери, но совесть заставила его на несколько секунд задержаться.
Не зная, зачем он это делает, Том снял с шеи крестик и опустил его в горлышко полной бутылки, наблюдая, как цепочка еще несколько секунд плавает на поверхности, а затем проваливается в темную пучину дешевого пойла, исчезая для него навсегда.
Нет, все, что ему нужно, находится у него в голове и только там.
– Это тебе напоминание, - не сдержался он, стараясь умерить гнев, кипящий в его душе. – Надеюсь, сдохнешь ты тоже в одиночестве!
Он вышел за дверь и в последний раз взглянул на обветшалый дом, искренне надеясь, что больше никогда его не увидит. Может статься, у него вскоре будет свой, новый дом, а?
Мальчик только ступил на дорогу из деревни, как в голову ему прилетел первый камень. Отскочив от его головы, тот
пролетел еще несколько метров и застыл у края дороги. Зашипев от боли, Том приложил ладонь к затылку и ощутил, как струйка горячей крови затекает ему за шиворот.Он обернулся, но злобные (не будем отрекаться от правды) шаловливые дети уже улепетывали от него по закоулкам, громко хохоча и бросая одобрительные фразы обладателю меткого глаза.
Том сплюнул. Всякие сомнения насчет ухода тут же покинули его, и осталось только желание поскорее отсюда убраться.
Скоро он будет далеко.
***
За пределы деревни он выходил с легким сердцем.
Солнце клонилось к закату, облаков почти не было, и было видно лишь кристально-чистое сумеречное небо, на котором, как на водной глади, стали распускаться далекие серебристо-желтые звезды.
Ветер дул встречный, но легкий и прохладный. Он трепал его волосы и мягко обдувал лицо, навевая мысли о долгожданной свободе.
Мальчику даже не верилось, что он, наконец, уходит отсюда. И почему он не сделал этого раньше? Наверное, духу не хватало. Но теперь-то все по-другому!
Однако его радость тут же сменилась горечью. Надо еще зайти к Альме, он же обещал. Но снова видеть ее лицо наяву ему не хотелось: уж лучше держать его в голове и, к тому же, счастливым.
До сих пор не верится, что ей действительно так плохо от того, что он уходит, сам-то он уже привык к вечно ноющей пустоте в сердце, которую просто не могла заполнить дружба с кузнецом и ведьмой. Нужно было что-то большее…
Но Том тряхнул своей темной шевелюрой и забыл про все проблемы. Он – свободен!
Том постучал в дверь.
– Заходи, парень! – тут же послышался низкий и гулкий голос кузнеца.
Ну да, они ведь так нормально и не попрощались.
Он переступил порог и стал переминаться с ноги на ногу, не зная, что делать и что говорить. Как и говорил Торд, он никогда не отличался красноречием в таких делах, да и нравилось ему находиться больше в одиночестве, один на один со своим разумом, и не отвлекаться на остальных.
– Ну-ка, малец, присядь на дорожку, - он похлопал ладонью по стулу за стойкой Альмы рядом с собой. – Я ведь тебе с собой так ничего и не дал, - напомнил Торд, когда мальчик прошел к стойке. – Не будем разводить тут сопли, так? – он кашлянул в кулак и достал из закутков своей куртки небольшие ножны размером с половину своей руки. – Даже не смей отказываться. Я серьезно!
Из-под коричневатой кожаной застежки на ножнах выглядывал деревянный край короткой рукояти, обтянутый несколькими слоями прочной ткани, с круглым набалдашником, вырезанным из окрашенной слоновой кости.
Том с трепетом принял из рук старого кузнеца свой новый клинок, его глаза загорелись каким-то слегка безумным светом, что не укрылось и от обеспокоенного Торда, но тот с легкостью списал это на глупый мальчишеский азарт.
Отстегнув застежку, мальчик взялся за рукоять и заметил, что она лежала в руках, словно была сделана специально для него. Скорее всего, так и было.
С дрожащими от возбуждения руками он напрягся и наполовину вытащил клинок из ножен, наблюдая за выражением своего лица в почти зеркальной поверхности темной, слегка синеватой стали.