Третье небо
Шрифт:
В комитете тоже… Любимова, сучка эта крашеная с надутыми губами… Интригует. Подговорила уже троих заблокировать поправки. Вот что с ней делать? Недотрах, может, у неё? Подослать к ней кого-нибудь, разве что. Это ведь сколько в бюджет не попадёт, если постановление без поправок пройдёт? Миллиарды ведь. А это не просто цифры. Рабочие места это. А значит – снижение социальной напряжённости. И, как следствие – шанс переизбраться. Сейчас всё больше на объективные показатели смотрят, не на знакомства… А эта губастая… Только о себе и думает. О пиаре своём. Да… Надо решать по ней. И как можно скорее.
Неблагодарная
Вот, попробуй только в народ выйти. Сразу найдутся умники. Отчитывайся перед ними. По полной форме. Одному вот это требуется, и немедленно. Другому – противоположное.
Типичный синдром вахтёра и моськи в одном флаконе: не представляющие ничего из себя посредственности, привыкшие, что за них всё решают, что приносят им всё на блюдечке, тупые, не умеющие планировать, боящиеся всего нового, сдающиеся при малейшем на них давлении, и тут раз – оказались неожиданным образом в ситуации, когда можно что-то потребовать. Избиратели долбаные. Потребительские экстремисты.
Гопота.
Чем больше делаешь им хорошего, тем больше плевков в спину.
Я уже собираюсь открыть тропическую переговорку, как слышу из-за соседней двери характерные звуки: звонкий, частый, почти гитарный перебор; но это не гитара. Захожу в комнату отдыха.
Так. Андрей, музыкант этот долбаный, всё-таки здесь. А не на рабочем своём месте.
Отдыхает.
Лежит на диванчике, дёргает струны на доске. Видит меня, откладывает всё в сторону. Поднимается.
Я подхожу к зеркалу. Не торопясь восстанавливаю фирменный свой завиток. Может, и правда подкраситься? Жанна намекала уже несколько раз…
– Привет, Садко, – говорю я. – Как оно? Долетел уже до третьего неба? На гуслях на своих?
Андрей вытаскивает два стакана, тянется к полке, ставит Макаллан в пузатой бутылке. Чувствую: корёжит ведь его. Опять его корёжит. Но вот лицо… хоть бы что дёрнулось. Как робот. Что там у него в голове?
– Нет, – показываю я классический жест ладонью. – Мы за зож.
Андрей едва заметно пожимает плечами.
Чурбан безэмоциональный.
Сколько работаю с ним, – а сколько, на самом деле? а ведь лет девять уже, пожалуй… юбилей скоро – но так и не привыкну к этой его тупости. Посмотрит водянистыми глазами своими, максимум качнёт головой.
Но что делать. Приходится работать и с такими.
Вот у кого как раз ни эмпатии, ни интеллекта. Не ходил он в колледж в своё время. Не ходил…
Нет поэтому у нас Бондов. Вот и получается, что у сраных этих европейцев, у которых история их уже закончилась – есть Бонд, а у нас только такие вот… Андреи.
И ведь всё время закидываю ему удочки на поговорить, установить не такие формальные отношения… нет. Не идёт навстречу. Делает, надо признать, всё. Но как-то без огонька. Без вовлечённости. Сделает, отчитается, и идёт струны свои дёргать.
– Идём мы, значит, с этим зожем в паб… – говорит Андрей, и я изображаю улыбку: ну нааадо же, мы изволили пошутить в кои-то веки; он ставит бутыль на место. – В общем, они выкачивают ликвидность. Ничего под ними нет. Пустышка. Для вида отсматривают разные стартапы. Всяких чудил. На прошлой неделе один из таких шизиков на Аркадия напал. Статую
на него уронили.– Это голая баба? В переговорке?
Я живо представляю себе, как Аркаша – лысый, короткий, с вялым и одновременно порочным лицом – лежит на полу, а поверх него та гипсовая девка.
– Да. Из их переговорки. В общем, по бухгалтерии у них всё нормально, но это только на бумаге. Изображают бурную деятельность. Скоро за офис платить нечем будет.
– Понятно. С этим долго пришлось?
– Да прилично. Около трёх часов.
Откуда они такие берутся? Терпеть работу этого вурдалака целых три часа. Мда. Серьёзные у Аркаши кадры. Уважаю. Мало того, что грамотно построил вывод денег, так ещё и людей правильных подобрал. Преданных. На которых можно положиться. Хотя, что там. И этот сломался. А кто не сломается? Нет таких.
– Ладно. Зайдём, посмотрю. Зря спускался, что ли.
В тропиках сегодня Костя. Сразу встаёт, как только мы заходим внутрь, но я не отвечаю на его «Добрый вечер», потому что вижу: дверь нашего рефконтейнера – с картинкой, на которой семейство голожопых туземцев дружно восседает под весёленькой пальмой – не заблокирована. Ручка расположена горизонтально, а не как ей положено быть. Киваю на это Косте.
– Не уследил, Анатолий Дмитриевич, – говорит он. – Извините.
Какого хрена. «Извините»! Да это чуть ли не единственная его функция на этом посту. Мы тут на одном электричестве разоримся из-за таких разгильдяев. Плюс отдельные работы по разморозке. Ну и вообще. Неаккуратно.
Я захожу внутрь, и сразу отворачиваюсь.
– Почему лицом сюда? – спрашиваю я шёпотом Андрея.
– Да уже без разницы, – нормальным голосом говорит он, и я понимаю, что да, можно не шифроваться.
Стены рефрижератора – в многослойном инее, от дыхания идёт пар. На офисном стуле передо мной, примотанный к спинке, сидит человек с опущенной вниз головой. Всё вокруг него замусорено окровавленными салфетками.
Человек слышит нас, с трудом поднимает голову. Лицо его измазано чёрным. Пробует что-то сказать. Хрипит.
– Что-что? – переспрашиваю я. – Ничего не понятно. Говори громче. Фефект фикции?
Этого трясёт. Он что-то неразборчиво бормочет. Голова у него не держится, валится набок.
Я показываю Андрею на салфетки.
Загадил тут всё.
Андрей колеблется на целую секунду дольше, чем должен, но потом отодвигает мусор в стороны. Ногой. Без уважения.
Ладно.
Подхожу ближе.
Присаживаюсь. Чтобы смотреть в лицо.
– Прохладно тут у тебя, – говорю я. Глаза у него пустые. Бессмысленные. – Но ничего. Когда холодно, то надо двигаться. Как Суворов в Альпах. Слышишь? Не сиди сиднем. Двигайся. Давай. Мув ю бади. Мэнс сана ин корпорэ сано.
Снизу мне видно лицо Андрея. Совершенно непонятно, понял он уровень иронии, или нет. В покер ему играть нужно. А лучше – книжки читать. Невозмутимый идиот. Стоит себе, разминает пальцы, делает специальные упражнения для их подвижности. Имбецил.
Человек елозит на стуле, скрежещет ножками по полу. Говорить у него не получается. Зубы стучат, они у него красные. Его трясёт. Похоже на то, что он или рыдает, или смеётся.
– Смейся, паяц! – говорю я. – Если нет желания общаться, то ариведерчи. Не переживай, что холодно. В аду согреешься.